Книга Белая королева, страница 93 – Евгения Сафонова

Я вошёл в замок, полный спящих, – лишь где-то набатом звенели крики испуганных женщин.

Я представил, как они видят то, чем стала моя королева. Её неторопливую поступь, когда она ступает под родной кров. Мужчин, падающих от одного её слова.

Представил, как эти женщины в страхе бегут от белой смерти с алыми губами, вернувшейся домой.

Я ступал по каменным плитам бесшумно, как падающий пепел, идя по следу из неподвижных тел. Они привели меня к тронному залу, и ясное солнце холодной зари очертило на полу мою тень, когда я переступил порог.

Моя королева стояла над опустевшим троном. Мачеха лежала у его подножия с медным ножом в горле, в окружении десятка спящих стражей. Кровь пропитывала золото волос, пятнала яблоневую белизну кожи, темнила зелёное платье.

— «Прекрасней всех». Таковы были её последние слова, – сказала та, что когда-то бегала по этому залу маленькой девочкой, похожей на дикого зверька. – Мне почти жаль её.

— Это стоило того? – вопросил я, закрывая тяжёлые дубовые двери, чтобы оставить нас двоих в пустоте, пронизанной клинками света из высоких окон. – Скажи зачем? Что ты будешь делать теперь?

Слова разносились под каменными сводами звоном траурных колоколов.

— Прости, любовь моя. Спасибо, что ты пришёл. – Моя королева повернулась ко мне, и я узрел, какой она стала. – Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. И всё же жаль было умирать, не простившись.

Яблоко мало изменило её: она и без того была прекрасна. Она лишь сделалась великолепнее и ужаснее, и чернее и глубже бесконечности теперь казались её глаза.

Она улыбнулась мне, прежде чем кашель сорвался с её гранатовых губ, а с кашлем – кровь, тёмная и густая.

Я успел оказаться подле неё прежде, чем она упала. Истина сделалась для меня ясной, как кристалл.

…она хотела силы, чтобы одолеть врага. Чтобы освободить страну. Чтобы отомстить за отца. Но она не хотела превращаться в ещё одну королеву-монстра, – и избрала для этого простой, болезненно очевидный способ. Тот способ, от которого некогда отказались венценосные глупцы, из любви к своему чаду породившие столько страданий и мёртвых тел.

Она съела яблоко целиком, с ядовитыми косточками.

Я закричал, но она не ответила.

Моя королева лежала в моих руках, бледная и холодная, совсем как в день, когда я обрёл её. Стражники вокруг зашевелились, пробуждаясь, – и я выскользнул в окно, возвращаясь в лес, из которого явился, унося мою королеву с собой.

Под сенью немых древ я гладил белое как снег лицо, волосы, льющиеся сквозь пальцы чёрным шёлком, застывшие ресницы над неподвижными ночными глазами. Я молил её вернуться ко мне, быть со мной – я, никогда и никого ни о чём не моливший.

Мольбы остались без ответа.

В последней надежде я накрыл поцелуем её губы, алые как кровь губы, льнувшие к моим в отмеренные нам недолгие дни. Но она уже спала; спала тем темнейшим, нерушимым, бескрайним сном, от которого не пробудит ни один поцелуй…

* * *

Лесной король умолкает.

Мы смотрим на деву перед нами, пленённую всё тем же мёртвым сном.

— Мы погребли её здесь. В пещере, где когда-то наши губы соприкоснулись впервые. Думаю, она хотела бы этого, – добавляет рассказчик в завершение. – Яблоко хранит её тело нетленным. Мы с братьями выточили ей саркофаг из того же горного хрусталя. Когда она в нём… порой можно подумать, что она разделила судьбу своей мачехи. Что она уснула и ждёт того, кто однажды пробудит её.