Книга Белая королева, страница 87 – Евгения Сафонова

Эти губы не отстранились от моих, когда я склонился к ним.

В конце концов, я был королём, а короли – и людей, и фейри – испокон веков имели слабость к сокровищам.

В той же пещере мы с братьями однажды погребли её. Из того же горного хрусталя выточили её саркофаг.

Когда она покоится в нём, кажется, что она просто спит.

Я увенчал её чело венцом из кленовых листьев, отлитых в золоте, и красных медных желудей.

Я назвал её королевой при всём дворе, и шесть моих братьев сидели подле нас на высоком помосте в зале, где проходил пир.

Я внёс её в свою спальню на руках так же, как некогда – в свой дворец. Я освободил её от шлейфа кружев из серебряной паутины, чтобы вместо него покрыть снежное тело поцелуями – от шеи до пят, везде, где касалось его смятое мною платье.

Чернее тьмы были волосы моей королевы. Белее снега, что ещё не коснулся земли, – кожа, светившаяся в вечном мраке подземья. Алее гранатовой крови – губы, сливавшиеся с моими в жаре и сладости.

Этой ночью и многими ночами за ней я срывал с этих губ стоны, как драгоценности, и глаза моего нового сокровища блестели ярче звёзд.

Днями она скакала подле меня и братьев на охоте в наших лесах, где никто из людей её мачехи не осмелился бы коснуться её взглядом; сидела на наших пирах; скрашивала звоном своего смеха наши беседы. Я осыпал её украшениями из заветных желаний, оправленных в лунное серебро и солнечный свет, и те кометами искрились в её чёрных волосах.

Наше счастье было совершенным, как безупречно огранённый алмаз. И быстротечным, как жизни смертных.

Могла бы она не лежать теперь в хрустальном гробу? Порой надежда на это рассекает мне грудь вернее самого острого лезвия, доставая до сердца и оставляя с незримой кровоточащей раной между рёбер. Порой мне кажется, что она была обречена с рождения. Что бы я ни делал, как бы ни любил её, что бы ни сложил к её ногам, нам с братьями дозволено было оставаться лишь зрителями её схватки с королевой-мачехой. Лишь свидетелями, которым после дозволено будет рассказать её историю.

Кроме истории и тела, не тронутого временем, хранимого чарами, она не оставила мне ничего.

Однажды я вернулся в покои из тронной залы, закончив дела, которые требовали моего вмешательства, и не застал моей королевы во дворце.

Братья сказали мне: она покинула нашу обитель под холмом верхом на тонконогом белом жеребце, что я подарил ей. Без моего дозволения через зачарованные врата было не пройти, но она была моей королевой и могла ходить где ей вздумается.

Холм давно накрыло вуалью ночной тьмы, когда она вернулась ко мне: молчаливая и задумчивая, со сдержанным гневом в уголках алых губ. Я ни о чём не спросил её, лишь уложил на медвежью шкуру подле очага и держал, пока лицо её не разгладилось.

— Я не могу блаженствовать здесь, пока эта тварь бесчинствует на землях моего отца, – прошептала она наконец, прежде чем поведать мне, что произошло во время её отлучки.

Позже деревья в лесу нашептали мне то же самое.

На моём быстроногом коне она вернулась к замку, откуда бежала. Она надеялась вновь пробраться в спальню мачехи и довершить то, что не смогла в прошлый раз, но знакомые ей с детства тайные ходы оказались заделаны.

Пока она искала пути в некогда родной дом, её нашёл отряд королевских охотников. Памятуя, что случилось в ночь её побега, принцесса людей велела им сложить оружие. Слуги тёмной королевы опустили было руки, но тут же, опомнившись, вновь наставили клинки на ту, кого объявили их злейшим врагом.