Книга Белая королева, страница 38 – Евгения Сафонова

— Вы были правы. Мне нужно уметь постоять за себя, – произношу я в конечном счёте отнюдь не то, что терзает меня больше всего. Но это тоже важно, и в этом решении я обретаю хоть какое-то успокоение. – Я приложу все усилия, чтобы впредь не попадать в ситуации, подобные сегодняшней, но всего предсказать невозможно. Я хочу овладеть своими силами. Хочу учиться у вас.

Чародей идёт впереди, и лица его я не вижу. Что на нём сейчас: удовлетворение? Улыбка? Презрение к взбалмошной девчонке, повисшей на его шее, меняющей решения чаще, чем столичные леди – выходные платья?

— Я рад, что вы решились. Начнём с завтрашнего дня.

Голос его звучит просто и серьёзно, какие бы незримые эмоции не отражались на птичьем лике.

Возможно, это и не важно.

— Не знаю, зачем звезда привела нас в это место, – всё же возвращаюсь я к тому, что важно. – Если здешние фейри не могли мне помочь…

— Я знаю.

Я замираю на лестнице одновременно с Чародеем, который наконец оборачивается ко мне.

— Видите ли, – поясняет он, глядя на меня с разделяющей нас высоты нескольких ступеней, прожитых лет и неизмеримого опыта, – наша общая знакомая является людям не только в обличии ледяной девы. Не только с наступлением холодов. Порой её можно встретить в дни потеплее. – Его глаза поблескивают в полумраке, как чёрная сталь. – И тогда она любит принимать обличие белого дрозда.

Когда-то я был достаточно глуп, чтобы тебя бояться.

В тот вечер, когда я впервые узрел тебя, я задержался на речном берегу до темноты.

Та, кого я привык называть сестрой, говорила мне не делать этого, но я ещё не сжился с мыслью: в моём новом доме то, о чём я прежде читал в сказках, становится явью. Несчастные сиротки. Отсутствие нужды. Люди Холма.

Время до той нашей встречи сейчас кажется пёстрым сном. Вначале, когда я утратил сперва мать, а затем отца, – кошмарным. После, когда обрёл сестру и дом в саду среди роз, – счастливым.

Я не считал свою прежнюю жизнь такой уж скверной, пока матушка не заболела, а я не попал в её родовой особняк. До той поры мне тоже казалось, что мы счастливы. Отец писал портреты и пейзажи – заработок с них был ненадёжным, нерегулярным, но папа старался, как мог. Матушка помогала мне со школой, учила играть на гитаре и хлопотала, превращая крохотные съёмные комнатки в уютный дом.

Промозглыми ночами мы мёрзли, часто ели не досыта, а одежда моя бережно штопалась, пока я не вырастал из неё безнадёжно. Но всё это казалось не таким уж страшным, когда мы вместе собирались у камина и отец с перемазанными краской рукавами рассказывал о капризных заказчиках, заставляя нас хохотать до упаду, а потом мы с мамой пели на два голоса.

Летом у нас не переводились свежие цветы, за которыми матушка ходила в лес. Особенно часто гостили её любимые дикие розы. В холодные времена года цветов не было, мы не могли себе их позволить. До той поры, пока на лицо мамы не легла смертная тень и отец не начал постоянно держать свежие розы в вазе у постели, где матушка провела финальные недели своей жизни.

Последние из этих роз мы забрали с собой и бросили на её могилу.

Помню, как в наш опустевший, осиротевший, посеревший дом явилась женщина, которую мне вскоре велено было называть бабушкой. Она смотрела на место, где я рос, словно забрела в свинарник.