Книга Куклолов, страница 87 – Дарина Стрельченко

Физрук, не оглядываясь, наискосок пересёк пыльный полутёмный холл. Впрочем, холл – громко сказано. Скорей, это походило на большую кладовку, словно реквизит выплеснулся из хранилища и затопил помещение. Олег задрал голову, по давней привычке рассматривая потолок – в театрах они всегда необычные. И вправду: выше бледных, роскошных, но обнищавших люстр стелилось голубое небо. Пробегали облачка, а на постаментах по углам ворковали голуби. Да уж, контраст: такая барахолка внизу – знай поднимай ноги, не то запнёшься о штанги, рулоны и тюки, – и такой лазоревый небосвод сверху.

Больше половины ламп перегорело, некоторые рожки были вовсе отломаны, так что света люстры давали немного. И всё-таки Олег различил по ту сторону холла вереницу обитых плюшем дверей, а по эту – длинную, матово блестевшую стойку буфета.

Хм. Это же чёрный ход. С чего бы тут быть буфету? Может, для артистов?..

— Да, да, раньше тут была вторая половина театра, действующая. Параллельно давали другие спектакли. Тут всё как отражение парадки. Только уже сто лет как не работает, – не оборачиваясь, объяснил физрук. – Шевели батонами. Репетиция уже началась.

— Но я не на репетицию, – хмуро бросил Олег. – Я пришёл посмотреть, как вы работаете. Подхожу ли я вам. Подходите ли вы мне.

Физрук развернулся, пошёл спиной, насмешливо вскинув бровь.

— Ты нам подходишь, не сомневайся. Да и мы можем дать кое-что такое, чего тебе в твоём светленьком «Соловье» никогда не получить.

Очень захотелось плюнуть и уйти. Сбежать из этого пыльного, мрачно-роскошного зеркального дома, продраться через дикий заколдованный сад и вернуться в обетованные гнёзда.

— Ты сюда не играть пришёл.

Олег в ужасе уставился на лицо физрука, который и рта не открыл. Перестал дышать. Секунду спустя понял, что это был женский голос. Рывком оглянулся, но не увидел никого живого. Ещё спустя мгновение до него дошло: Изольда. Это просто Изольда в его голове.

— Я знаю, – не разжимая губ, ответил он.

— Вот и иди. И смотри по сторонам внимательней.

— Чего застрял? – окликнул физрук.

— Иду, – выдавил Олег, кулаком вытирая слезящиеся глаза. От пыли. Это всё от пыли.

Физрук вывел его из холла. Остановился у чёрной дверцы с витражным стеклом.

— Раздевалка тут. Куришь?

— Нет.

— Вот и славно. Переодевайся. Твоя кукла уже за сценой.

«Моя кукла».

Олег толкнул дверь и вошёл. В глубине, видимо, среагировав на движение, зажёгся слабый свет. Он кинул рюкзак на лавку, достал сменную обувь и рубашку, в которой обычно работал на репетициях. Придирчиво понюхал; пора бы постирать.

Переоделся и выглянул наружу. Физрука не было, но вдоль стены сияли зелёные стрелки с надписью «За сцену». Наверно, флуоресцентная краска. Следуя указателям, Олег миновал оклеенный светящимися звёздами коридор, прошёл узкую и длинную, как пенал или гроб, комнату с журавлями софитов, толкнул очередную дверь и зажмурился, ослеплённый огнями рампы. Свет бил в глаза, яростно выжимая слёзы. В груди горело, тяжело выстукивало сердце. По спине разбежались мурашки – но вовсе не от того, что на него, ощерившись стульями, глядел зрительный зал, не от того, что обернулись от пёстрой лоскутной ширмы актёры, все как один одетые в чёрное, словно облитые гудроном. Нет. Не от того.

В центре сцены, на крутящейся табуретке, какие бывают перед пианино, сидела куколка – немолодой уже мужчина в кружевном камзоле и широких клетчатых штанах. В одной руке он держал трубку, в другой – котомку. Лицо его, в отсутствие кукловода, расслабленно улыбалось, не выражая ни усталости, ни тревоги.