Книга А за околицей – тьма, страница 79 – Дарина Стрельченко

— Если я не стану ягой, я не смогу войти в Хтонь. Не смогу увести оттуда Туливить.

— Туливить уже не придёт, – произнёс День холодно и спокойно, так, что мурашки поползли по спине. – Посмотри. Посмотри, ты ведь умеешь уже глядеть в мысли.

Он подался вперёд, и Ярина без всяких усилий вернулась разумом на ту самую поляну, где стояла чаша и мерцал залитый кровью снег. Увидела, как утаскивает её Обыда, как свистит в небе ступа, как падает на колени у пня Красный День. Как медленно подползает к чаше, поднимается, вглядываясь в глубину. Как берёт чашу в руки и выливает в снег. Шипят, коснувшись сугробов, косы, прожигают тёмные дыры, уходят в землю. Золотится на солнце чешуя, рассыпается, тает изумрудной крошкой; уходит в снег. Яр-горд отворачивается, ведёт рукой за спину, и белая плотная метель падает с неба, пряча любой след. На пне наметает шапку, чаша скрывается за пеленой. Миг-другой, и уже не видать поляны, словно с самого начала зимы не ступал тут ни человек, ни зверь.

— Туливить уже не придёт, – повторил День. – А твой путь ещё долог – через Лес, через Хтонь, через чёрную дверь и Золотой терем. И это пригодится тебе, Ярина.

Белый цветок в руке сомкнул лепестки и растаял тёплой лужицей, похожей не то на росу, не то на весенний дождь. На ладони осталось бледное пятнышко, едва видное, будто эхо незабудки.

— Белое Пламя, – медленно проговорила Ярина, чувствуя, как внутри растекается лёгкость, как ясней становится глядеть. Отступила тяжесть на сердце; только теперь поняла Ярина, как давила, как пригибала к земле тугая наледь.

— Смотри, – показал День на склонившиеся от снега ветви. Ярина подняла голову и заметила серебристые, в желтизну по резному лепестку цветы. Прошептала:

— Рано же. Не время цвести. Холода…

— Самое время, – покачал головой День. – Погляди, как много яблок нынче завязалось. Все белые. Все будут наливные – видишь, жилки золотом? И все пока будут пусты.

— Пусты?

— Заветное нынче не вырастет, – с улыбкой добавил День. – Значит, есть у тебя время. И есть надежда. Не спрашивай ничего, не отвечу. Только сама сможешь потихоньку разобраться.

Белые свечи яблоневых цветов сияли во тьме, заметало тропку. Тянулись кверху лепестки среди снега – к бледному месяцу, к тихой зимней песне, опускавшейся с высоты.

Тём-атае неслышно летел над лесом, чёрным плащом накрывая страхи и горести, чтобы не беспокоили они в эту ночь ученицу яги.

* * *

— Что-то не то с тобой, глазастая, – озабоченно сказала Обыда, открывая дверь. В избу ворвался и снег, но Ярина вяло махнула, и белый рой как ножом отрезало. – Где гуляла-то?

— Так… С Днём, – пробормотала Ярина, сбрасывая кожух, выжимая мокрые от снега косы. Всё гуще проступали тёмные пряди – искристые, антрацитовые. Ярина плеснула в лицо тёплой водой из корыта, обернулась: – Чаю, может, согреем?

— Согреем-то согреем, – кивнула Обыда. – Только вот всё ж не нравится мне, как ты с Деньком-то бродишь по лесу где попало. Он, конечно, красный, но мало ли куда заведёт. Мало ли чем одарит.

Знает? Или просто? Случайно?..

Пальцы покалывало, как от мороза. Ярина подержала их в тёплой воде, но легче не стало. Глянув на руки, с ужасом увидела, как скачут белые искорки по ногтям; поскорее сунула кулаки в карманы платья.

— Вон, бледная совсем стала, глазища в пол-лица.