Онлайн книга «А за околицей – тьма»
|
— Не водятся, – через силу ответил День. – Ни одна русалка за чёрную дверь по своей воле не поплывёт. — Так почему же… — Обыда её заставила. Посулила, чего Туливи́ть[62] хотела. Обманом туда завела. — А кто этот юсь? — Ярина! Зачем в чужую память без спроса лезешь? – измученно крикнул День. — Кто этот юсь? – требовательно повторила Ярина. – Кто? — Я. — Ты? Ты умеешь лебедем обращаться? — Умел, – обронил День, потемнел и больше не сказал ни слова до самой опушки. Спешился у околицы, помог Ярине слезть – уже вовсю щебетали птицы, розовели, зовя солнце, сугробы, – и проскакал на ту сторону двора. — Мрачный сегодня День, – заметила Обыда, выходя на крыльцо. – Айда, я кöжыпо́г[63] напекла. Проголодалась, поди, пока скакали? — Мрачный, – только и кивнула Ярина. – Он сказал, что умел юсем обращаться. С чего бы юсем, Обыда? — Поедим сначала. Кöжыпог стынет. Обыда зашла в избу, остановилась у стола. Но Ярина упорно качнула головой с порога: — Нет, объясни сначала. Почему юсь? Он ведь Красный День, не Белый. — Ты вон тоже, гляди, светленькая, серебристая, тонкая-звонкая. А как вцепишься, так хуже клеща лесного. Не всё, что внутри, наружу выходит. — Что с ним случилось? Зачем он в болота полетел? — Русалку свою спасать, – буркнула Обыда. — Он сказал, это ты её обманом заманила туда. В болота. — Обманом! – сердито хмыкнула Обыда. – Как бы не так! Сама меня умоляла человеком её сделать, чтобы рядышком с Днём своим ненаглядным быть. А без платы, глазастая, никакие дела не делаются, сама понимать должна. Я ей обещала помочь, она мне – чешую дать. А чешую у живой русалки только на болотах хтоневых можно срезать, тут же окунуть в тину и обернуть в ряску, чтоб силу не потеряла. — И что же? — А то. Если бы День не вмешался, если бы не помчался спасать её, всё бы обошлось. А то ведь испугалась, бедовая, принялась голосить, День обернулся юсем и бросился за ней. Что она успела ему рассказать, пока тонула, один Нюлэсмурт знает. — Она утонула? — Утонула, – проворчала Обыда, яростно натирая стол. – И Дня чуть за собой не увела. Я его насилу вытащила! Наглотался болотной воды – спасибо, что жив остался. Юсем он раньше круглые сутки по лесу летал, кроме времени, что на коне скакал по красну солнышку. А теперь всё. Не может больше. Садись уже, ешь! Для кого пекла-старалась? Но гороховые шарики не лезли в горло. Перед глазами стояли красное небо на верхушках ольх, ветер в серебряных серёжках и белые перья, распростёртые по русалочьей чешуе. — Сварю ему Глоток Надежды, раз так кручинится, – хмуро сказала Обыда. – Да и тебе пора уже посмотреть, как Глоток варится. Иди, поспи. Ночью будем варить. Иди, иди с глаз моих долой! Ишь вздумала, прошлое ворошить! Ярина выбралась из-за стола, качаясь, добрела до печки. Забилась в угол и закрыла глаза. Вздохнула Обыда, и словно померкло всё в избе. — А ты не пыталась его расколдовать? Чтобы он снова смог превращаться в лебедя? — Не так это просто, глазастая. Не так просто. Миновал день, короткое зимнее солнце зашло, тёмный сырой вечер окутал избу, сочась сквозь мох и брёвна. Миновал день, а Ярина словно продолжила миг назад прерванный разговор. Обыда подхватила, будто и её подтачивало недосказанное с утра. — Если бы он в ласточку превращался или в синицу, пусть даже и в сокола, – совсем другое дело. Но юсь ведь – птица хрупкая, глубокая, слишком много в ней намешано. Она и доро́га, она и защитница, она и река, она и времена связывает. |