Онлайн книга «А за околицей – тьма»
|
Цепляясь за низкие ветки, один за другим принялись зажигаться светляки. Невеста сошла с медведя, медленно двинулась к самому сердцу поляны. Под ноги ей россыпью ложился первый снег – и тотчас таял. А невестина свита: зайцы и лисы, духи и нелюди, лесные горлицы и ночные мавки – чередой теней тянулись следом, подвывая и подпевая. Донеслась с пруда стройная песня русалок. В неё вплёлся птичий клич, и свирель уже не звучала так одиноко, так жалобно. Тоска разняла цепкие пальцы, зыбко закачался лес, а невеста шла, что плыла, и ярче, ярче разгорались светляки, громче, громче становилась песня. Вот уже коркамурты вступили глухими, ломкими голосами, напевая об осенних плодах и зёрнах; вот заблудший, околдованный, утащенный Лудмуртом в подземные луга пастушок затянул весёлую песнь. Вот лешаки застучали, ломая ветки, шумно хохоча, вот тренькнула, колдуя невесте счастье, малиновка, – и наконец грянул лесной хор, речной пир, раскатилось эхо, и в пляс пошла вся поляна: зайцы, лисы и волки, сороки да куницы, перелётные гуси, соловые кони, пни и колоды, стволы и ветви, и сама луна, не удержавшись, выглянула не ко времени, заплясала в небе, путая облака, озоруя с солнцем. Громадный хоровод возник вмиг; вихрь повлёк в него и Ярину – будто яркую щепку, будто ягоду в ожерелье. Позади, замкнув поляну кольцом, полыхнул костёр, и незнакомые девки принялись прыгать через него с уханьем и криком. Пламя вздымалось всё выше, хоровод кружил всё быстрей. Вместо лиц и морд остались цветные пятна, а сверху брызнул шальной дождь, пьянящий и сладкий, вишнёвый, ласковый. Все встали в хоровод; один только Вумурт, остерегаясь огня, юлил в темноте, собирал пригоршней капли. — Обыда! – крикнула Ярина, тщетно выглядывая в круговерти наставницу. – Жених-то кто? Обыда не ответила, зато засмеялся на семь голосов ветер, и серый волк дёрнул Ярину за подол, увлекая к краю поляны, к рубиновому костру. — Нет, нет, – отказывалась она, а костёр так и плясал, манило пламя. – Не зовите… Не буду прыгать… — И правильно. Девки через костёр прыгают – всякий ум теряют, – ворчливо хмыкнула у левого локтя Обыда. – А эти и вовсе мавки, не девки даже. Им-то что: сожжёт их, и улетят в небо хмельком, пепелком. А ты и косы свои спалить можешь, и пятки. Не для яги такие забавы. Ты лучше просто так гляди – всматривайся, вслушивайся. Может, костёр тебе что и расскажет. Но Ярина не смотрела в костёр, не смотрела на обратившиеся девами берёзы, не смотрела на лесных гостей. Глядела только на саму невесту – неподвижную среди пляски и гомона, строгую и холодную средь весёлого угара. — Отчего ты печальна? – спросила Ярина одними губами. — Жених её – Горе. И печалится она, потому что боль в любовь превращает, – ответила Обыда. – Слышала, глазастая, что лес людей исцеляет? За это лешакам поклон. Невесты Нюлэсмуртовы на свадьбах своих стягивают с округи всё горе, какое найдут, и бросают в костёр. Он горит, плавится, очищает горе рябиновым вином, можжевеловым жаром. И становится горе любовью, и любовью возвращается к людям. Но сами невесты ни горевать, ни любить потом не могут. Влачат свой век, пока новые дочери у Нюлэсмурта не народятся, и, будто уголь древесный в речном ручье, рассеивают печаль людскую, пропускают сквозь пальцы, сквозь пряди свои травяные, пшеничные обиду да скорбь. На свадьбу особенно хорошо это девочкам Нюлэсмуртовым удаётся. Вот гремит, горит сейчас эта свадьба – а где-то, Ярочка, утихает чья-то боль… |