Книга А за околицей – тьма, страница 22 – Дарина Стрельченко

— Я и сама подмечала, и Коркамурт мне сегодня сказал: руки, говорит, у девки ледяные, кашляет да устаёт быстро. Совсем так же с Оксиней было. Будто Лес – не её место…

Ночь сдул с ладони крошки пепла – те полетели по ветру, отражая свет. Спросил, отряхивая кафтан:

— И что делать будешь?

— Не твоего ума дело, Ночка. Твоё дело – лошадку свою по небу водить, – с невесёлой улыбкой повторила Обыда. – Погляжу ещё… Поди, что и придумаю. А пока подождёт второе имя. Да к тому же ещё причина есть, почему ей второе, может, и не надобно…

Молча глядели Обыда и Ночь на Сердце Леса. Вверху шептались тучи, кружились белокрылые мотыльки, а небо казалось лиловым, голубым, алым, и словно кто-то запускал ввысь золотые огни, навстречу которым летели звёзды.

Резко и тревожно вскрикнула Сирин, клича порог лета. Руки дрогнули, вышивка соскользнула с колен. Ярина спрыгнула с ветки и босыми пятками ударилась о землю. Опустилась в травяные волны, чтобы нашарить пяльцы, и услышала окрик Обыды:

— Силой ищи, не руками!

Со вздохом распрямилась, позвала пяльцы.

— Чувствуй! Рамку чувствуй, полотно!

Пяльцы не шевельнулись; только гнулись от ветра стебли, шёлковый вьюнок обвивал запястья.

— Дубовую кору чувствуй. Хлопковое поле!

Ярина зажмурилась, в пальцах наконец потеплело, и трава расступилась. Отползли цепкие стебельки, успевшие оплести вышивку, гладкий дубовый обруч блеснул на солнце. Ярина протянула руку, пяльцы встрепенулись, взмыв над травой, но тут же упали подбитой птицей. Взмокла спина, чёлка прилипла ко лбу. Ярина сжалась, опустила руки, исподлобья глядя, как подходит яга.

— Ничего. Научишься.

Похлопала шершавой рукой по спине, плавным движением подняла пяльцы, всмотрелась в вышитые черты и резы^[31].

— Гляди-ка, как чисто. А этот узор ты где нашла?

— В книжке твоей.

— Ишь, глазастая, – хмыкнула Обыда, проверяя изнанку. Ярина пугливо, ласково улыбнулась.

Вспомнилось, как Обыда смотрела её первую вышивку, как объясняла, что такое черты и резы, как учила непривычные к тонкой работе пальцы разглаживать стежки, расплетать нитку.

— У царевен в старину испытание было, – мерно рассказывала яга, держа в руках моток. – Дадут куделю^[32] и велят: распутывай. Иная тихонечко, терпеливо, нитка за ниткой распутывает, наматывает на стерженёк. А другая споткнётся об узел, так попробует, эдак, а узел не поддаётся. Ну, она его и разрубит или разорвёт. Такой, конечно, царевной никогда не стать.

— И мне не стать, – вздыхала Ярина, подцепляя целую гроздь узлов. – Ни за что не распутать.

— Конечно, не стать, – кивала Обыда. – Ты ученица яги, не царевны. А что до узлов… Никто ведь не велит тебе сей же час до конца развязывать. Сегодня чуточку. Завтра чуточку. Есть, кроме заговоров, другие слова для ворожбы, попроще. Вот одно такое – потихоньку. Потихоньку, Ярина, потихоньку, по чайной ложечке. И Лес не сразу рос, и полотно не сразу ткалось, даже васильку целый рассвет нужен, чтобы раскрыться.

— Рассвет, – фыркала Ярина, ковыряя узел. – Час всего-то.

— Это тебе час, – слово за слово продвигая нитку, толковала яга. – У тебя жизнь человечья, длинная, на твоём веку и Чёртова сосна вырасти успеет. А василёк живёт – ладно, если одно лето. Рассвет для него долгий, трудный. И работа до поту: легко, думаешь, развернуть себя, раскрыться всему навстречу?