Книга А за околицей – тьма, страница 21 – Дарина Стрельченко

В середине, в большом, с горницу, гнезде, сидела синекрылая полудевица-полуптица в серебряной короне на тёмных косах. Это от неё по всей поляне шёл свет – от неё и от крохотных птенцов, спавших у птицы под крыльями.

— Гамаюн это. Сердце Леса, – шепнула Обыда, издалека кивая птице.

Гамаюн медленно кивнула в ответ, негромко вскрикнула, махнула крылом.

— Разрешает травы набрать на своей поляне. – Обыда нагнулась, сорвала голубую узкую травинку. – Вот такие нам нужны. Собирай, где найдёшь, да смотри, не порежься: острые травы эти…

Сумерки превратились в ночь, с неба шапкой опустилась тьма – но на самой поляне по-прежнему было светло, и чем ближе становилась полночь, тем тише, нежней пела Гамаюн.

— Птенцам своим поёт, – разогнувшись, утерев со лба пот, сказала Обыда. – Ярина? Яринка?..

Сморило ученицу: уснула у самого гнезда, в тени крыльев волшебной птицы. Обыда улыбнулась тихонько и продолжила собирать травы. Ничего с Яриной рядом с Гамаюн не случится.

Месяц рассыпа́л серебристую пыль, вспыхивали цветы, будто глубоко в бутонах посверкивали драгоценные камни. «В полночный час под песню Гамаюн и роса обращается жемчугом», – так говаривала наставница.

Обыда набрала травы столько, сколько требовалось для оберега, и повернула обратно к гнезду. Не дошла десяти шагов, застыла, глядя, как Ярина играет с птенцами: гладит по светлым пушистым крыльям, негромко смеётся, то и дело покашливая. А птенцы не спят, пищат, пытаются петь, подражая матери. И Яринка так же – тянет, будто птенец, птичью песню. Тихо-тихо Обыда подошла ближе. Заметила на лице Ярины, на руках тот же отблеск, что лежал всюду на поляне, тот же свет, которым Сердце Леса озаряло всё кругом. Всё, да не всё: собственные руки как были, так и остались смуглыми, перевитыми венами, в алых пятнах.

Обыда села в тени, глядя на птенцов, на Ярину. Принялась заплетать травой основу для оберега. Нельзя было сбиваться; с первого раза нужно было сложить травинки в правильное плетение, иначе начинай сначала. Но она всё равно то и дело поднимала глаза, смотрела на гнездо. Ласковая песня лилась над поляной, утешала уставшее сердце. Пальцы сами плели узор – сколько раз уж делала обереги для учениц. Вот только ни разу почему-то всадников помочь не просила. Невесть как, а всё же посильней будет защита…

Песня Гамаюн баюкала разум, будила память. Чудились прежние дни, когда совсем ещё была молодой, когда сама ученицей бегала, отпрашивалась у наставницы поглядеть ночью на звездопады. Дремота покачивала, будто в лодке, и Обыда сама уж не понимала – небось, и вправду плывёт по этой густой ласковой ночи? Только неясно уже, где небо, а где река…

Так яга погрузилась в воспоминания, что не заметила, как рядом оказался Ночь Тёмная.

— Доплела?

— Доплела, – возвращаясь из сладкого прошлого, низко проговорила Обыда.

— А имя второе дала уж девочке?

Обыда покрутила в руках браслет-оберег, тяжело вздохнула.

— Нет ещё, Ночка. Не дала.

— Чего медлишь?

— Да всё никак не могу понять, вырастет из неё яга… или не дотянет.

— Сама ведь говорила, будет толк. – Ночь Тёмная сорвал травинку, пропустил между пальцев. Травинка осы́палась пеплом. – Опять сомневаешься? Обжёгшись на молоке, на воду дуешь?

Обыда невидящим взором посмотрела вперёд, сжала в пальцах браслет. Раздумчиво протянула: