Книга Саат. Город боли и мостов, страница 71 – Дарья Райнер

Спрашивать о желании Умбра не стала. Друзья так не поступают. В душу понапрасну не лезут. Каждый имел право не только на свою комнату или стул в общей кухне, но и на страхи, желания, стремления.

Впрочем, все братья хотели выбраться с острова и отправиться в Ядро, накопив прежде достаточно денег.

— А мне можно?

— Если хочешь. – Сидя на корточках, Ёршик укладывал в землю монетку, засохший бутон огницы, звено латунной цепи, ржавый гвоздь с погнутой шляпкой, птичье перо и ту самую брошку. Сверху он положил стеклянный осколок. – Твоя очередь.

Умбра растерялась. Сунула руку в карман и нашла только моток ниток – шерстяных, тёмно-красных. Недолго думая, добавила к Ёршиковым сокровищам.

— Что теперь?

— Засыпать. Только загадай заветное. Самое нужное.

— Хорошо. – Она послушно закрыла глаза, погрузив ладони во влажный песок. Слушая ворчание волн, пожелала, чтобы Ёршик исполнил свою мечту. О чём бы он ни думал в этот самый миг, по-взрослому морща лоб и по-детски шевеля губами.

Умбра знала одну простую вещь: если сбывается твоё желание, это радость. Если исполняется желание дорогого тебе человека – это радость вдвойне, и кажется, будто оно принадлежит вам обоим.

— Ты всё?

— Да. – Она распахнула глаза. – Домой? Или хочешь ещё посидеть?

— Давай. Пока солнце не утонет.

Она кивнула. «Пока солнце не утонет» стало для братьев своеобразной отметкой. После заката все собирались в Крепости, даже если днём были заняты своими делами.

Перебравшись на сухой участок земли, Умбра легла на спину, положив руки под голову. Ёршик доделывал штурвал, а она – продолжала мечтать.

О том, что будет после Клифа.

У них. Вместе.

☽ ✶ ☾

«О капитан, мой капитан,

Тебя никто не ждёт в порту,

И не заполнит пустоту,

И сердце – море ран…»

Кажется, она задремала. Во сне звучал любимый припев Карпа. Никто не знал точно, сколько куплетов в этой песне. Моряки запевали по-своему, уличные музыканты добавляли что-то от себя или выбрасывали лишнее – слишком грустное, на их взгляд. От грустного толпа расходится, а весёлое – всем по сердцу.

Первое, что ощущает Умбра, – покалывание в левой руке. Заснула в неудобной позе, затекло всё, и даже ухо взрывается болью, стоит поднять голову от мятой подушки. Серая стена со шрамами трещин покачивается. Умбра тянется к лицу, чтобы протереть глаза, но вспоминает о бинтах. Тихий разочарованный стон срывается с губ, а после… Она вскрикивает. Забивается в угол.

На неё смотрит лицо, замотанное, страшное, с выпученными лягушачьими глазами.

— Тш-ш. – Человек вскидывает руку и отодвигается. Он сидит на колченогом стуле, на почтительном расстоянии от кровати. – Извини. Это не лучшее, что можно увидеть после пробуждения, и всё-таки… Костюм – необходимость. Если заболею, не смогу помочь нам обоим.

«Нам».

Умбра всегда придавала значение словам, какими бы сложными или простыми они ни казались. Три буквы означали общность, единение, как если бы что-то роднило её с этим страшным человеком.

— Кто вы? – спрашивает она, с трудом шевеля языком. На потрескавшихся губах запеклись корки. Умбра обкусывает их, во рту становится солоно. В голове горячо. Мурашки перебегают с левой руки на спину, колются под платьем, как репейные иглы.

— Луас. Врач.

«Врач». Звучит как шутка.

Проморгавшись, Умбра наконец рассматривает мужчину. Крупный, широкоплечий, если встанет – будет ростом с Карпа, а то и выше. На руках перчатки. Обувь тёплая не по погоде, будто за те часы, что Умбра проспала, снаружи наступила зима. Странная одежда – нечто среднее между халатом и плащом – не оставляет ни сантиметра открытой кожи; волосы спрятаны под шапкой. Тканевая маска, состоящая из нескольких слоёв, судя по виду, защищает нижнюю часть лица; верхнюю укрывают очки с круглыми затемнёнными линзами, сквозь которые невозможно разглядеть глаза. Освещение в подвале очень плохое.