Книга Саат. Город боли и мостов, страница 52 – Дарья Райнер

— Уходи, Беглянка. Тебе пора. – Очнувшись, Каллима отталкивает её от себя. – У тебя есть платок? На лицо повяжи. И никого не касайся по дороге. Иди!

— Что с тобой будет?

— Кан-га.

Дыхание перехватывает. От единственного слова, произнесённого как приговор, по коже идёт мороз. Проклятие, которым Каллима пугала двух осинок, – то, что настигает после смерти за попытку изменить судьбу.

— Лишний узел, – поясняет гадалка мёртвым голосом. – Я пыталась спасти его. Взяла силы взаймы – у хозяйки дома. Той, что жила здесь до меня. Время платить долг.

Умбра отступает назад.

Тень на стене расползается чернильным пятном, выпуклым, осязаемым. Клубящаяся тьма обнимает Каллиму сзади, ложась на плечи беззвёздной шалью.

Умбра смотрит как заворожённая, не в силах перешагнуть порог и выбежать вон. Да, снаружи страшно, но там люди, живые!..

А внутри – покойница. Улыбается ртом Каллимы, прежде чем зайтись не то смехом, не то кашлем. Выплёвывает зубы, и те разлетаются по полу, как недавно слова. Красивое лицо – самое прекрасное из тех, что видела Умбра, – превращается в посмертную маску. Кожа лопается, обнажая белую кость; ногти царапают шею, и кровь, повсюду кровь…

Свечи гаснут одна за другой. Дверь хлопает за плечом; визжат петли.

Умбра бежит, не разбирая дороги. Стены, стены, трубы, люки, заколоченные двери, знаки на стенах, круги и линии, белая краска… Клиф смеётся над ней, подбрасывая тупики. Бьёт набат. Какой по счёту?

Звон растекается над крышами. Дорога к Девятому мосту кажется бесконечной.

«Остальным не помочь…» – Кровь стучит в висках словами Каллимы.

И снова площадь: Умбра огибает её, бросая быстрый взгляд на фонтан. Отблески пламени колышутся на воде: белый фрегат в основании колонны плывёт по алому зареву.

Время растягивается. Воздух, наполненный дымом, густеет. Каждый шаг даётся сложнее, чем предыдущий, словно Умбра идёт – или плывёт, подобно хищной рыбе-тёзке – сквозь воду, захлёбываясь в криках толпы. Протестующих рабочих разгоняют дубинками, но их не становится меньше. У начала Кожевенной улицы возводят баррикады. С другой стороны, минуя заслон, летят склянки с зажигательной смесью.

Умбра ныряет направо, к мосту, оставляя за спиной фрегат, незыблемый и вечный. За это Эула его и полюбила, но, скорее, не сам фонтан, а легенду о мастере Манаре.

По слухам, зодчий, построивший в Ласере – просвещённой столице доминиона – Лестничные храмы и знаменитые дворцовые сады, посетил Клиф на закате лет и был огорчён его безыскусностью: серые лабиринты улиц, разновеликие дома и суровый лик Удела не оставляли места для красоты. Клиф был создан таким: чудовище, лишённое света и грации, вырубленное в скалах и связанное цепями. Что хорошего могло вырасти на его спине?..

И всё-таки Манар распорядился возвести Рассветные башни, а перед их фасадами – фонтаны на площадях Внутреннего города. Скульптуру для одного из них он изготовил лично, используя только светлый камень и вложив особый смысл в своё творение. Хотел приблизить город к Ласере, яркой, многолюдной, празднично-живой – раю среди Окраинных городов…

Верхушка фрегата так и не была завершена. Грот-мачта и парус остались невидимы – всё равно что призрачное эхо из былых времён. Мастер Манар умер здесь, так и не вернувшись домой. Упал с приставной лестницы, сломал позвоночник. Говорят, он прожил ещё несколько часов, глядя, как тонет день в чаше фонтана, а его дети и внуки прокляли Клиф. Разрубленная нить, как сказала бы Каллима. Весь город держится на клочках и обрывках. Узлы ненадёжны: потянешь – развяжутся.