Книга Саат. Город боли и мостов, страница 118 – Дарья Райнер

— Красиво.

Он делает попытку приподняться на локте, но рука соскальзывает.

— Нет! – Нура, испугавшись, восклицает резче, чем стоило. – Не надо так.

— Мы тут…

— Заперты. – Она кивает. – Если я верно поняла, Ёршик и Горчак в соседней Каюте. Скат и Сом – с ними.

С акулами.

— Дашь мне…

— Пить?

Он опускает веки.

— Попробую.

Следующие минуты становятся мучительными для обоих. Нура с трудом находит для Карпа положение, при котором он не захлебнётся, и поит из ладони – как получается. Промокшие насквозь, дрожащие, они прижимаются друг к другу, когда в двери каюты щёлкает замок.

☽ ✶ ☾

Скат стоит, прижавшись плечом к перекладине трапа, чувствуя ледяное прикосновение металла сквозь куртку. В центре управления собрались четверо: Катран, имевший в качестве аргументов острый нож и бумаги, принадлежавшие Тайлу; забитый штурман из угрей, который ожидал встретить вовсе не акул; Сом, склонившийся вместе с беднягой над кнопками и циферблатами, и он сам – немой свидетель исхода «Мурены».

Глупо рассчитывать на удачу.

На хвост им сел один из имперских крейсеров, пока остальные продолжали осыпать градом снарядов остров Ржавых Цепей.

Остров Последнего Всего.

Умбры, Пепла с Мышем, платья, маяка…

Как она посмела, стоя там, на пристани, говорить о сострадании? Рыбёшка, выброшенная морем! Никто! Возомнила, будто может заменить её. Никто не сможет.

Ни верёвочный браслет на запястье, ни одобрение братьев для Ската ничего не значили. Впрочем, его голос скоро не потребуется. Если они доберутся до острова Семи Ключей – выживут каким-то чудом, – он уйдёт. Станет акулой. Дом они уже потеряли, не станет и семьи.

Сеоху не впервой.

За спиной раздаётся шорох. Скат оборачивается: два взгляда сталкиваются, будто два клинка, испытывая соперника на прочность. Его собственный и взгляд наёмного убийцы из акул, приспешника Катрана, который остался в рубке. Их отделяет овальный проём люка. «Где голова, там и правая рука», – говорили в империи, и касалось это не только знати или военных, как можно было решить.

— Тебе не страш-шно.

У наёмника тихий свистящий голос. Половина его лица скрыта капюшоном, как у самого Ската. Узкий подбородок выбрит, тонкие губы пересекает змейка шрама.

— Я ни синь пороха не понимаю в навигации. Ни в узлах, ни в генераторах. Уйдём – значит, уйдём, а если нет… – Он пожимает плечом.

— Хорош-ш. Быс-стро освоиш-шься.

Скат не переспрашивает: и так понятно, о чём толкует акулий выродок. Уже своим его считает. И ведь в морду не дашь – стилетом прилетит под рёбра, кровью истечёшь за считанные минуты, никто опомниться не успеет. Всё, что он раньше знал о смерти, – так, детский лепет. Акулы возводят способы убийства в ранг искусства: для них лишение жизни – мастерство, как искусство для художников. Только мазки небрежно ложатся на холст: от тёмно-вишнёвого до алого.

Он не думает, что будет после. Между Скатом и этой мыслью существует задраенный люк – столь же крепкий, как тот, что отделяет внутренние отсеки «Мурены» от толщи воды над ними.

— Они приближаются, – говорит Сом так, чтобы его услышали все. – Сокращают расстояние.

До этого они со штурманом, имени которого Скат не услышал, переговаривались вполголоса. Это не было похоже на спор, но глава Верёвочного Братства пытался докопаться до сути. Как и всегда. Ему важно было понять каждую мелочь, чтобы оценить риски и возможности спасения.