Книга Край неба, страница 96 – Марк Дж. Грегсон

По шаткой подножке забираюсь наверх и плюхаюсь на свою койку. Похоже, лишение сна постепенно подталкивает меня к безумию. Следовало поспать лишних два часа, но вместо этого я заканчивал свой проект в чулане для швабр.

Накрывшись одеялом и повернувшись набок, смотрю в иллюминатор на серое утро.

— Элис, – бурчит Громила, – когда сделаешь свой ход?

— Ход?

— Не строй из себя невинность. – Он сердито бьет в матрас подо мной. – Когда?

— Не знаю, о чем ты.

— Чушь крачья! Думаешь, я не вижу, как ты пашешь по ночам?

Молчу.

— Палуба сама себя не надраит вообще-то…

— Не увиливай. Ты что-то там мастеришь. Я заметил это, когда меня понизили. Сегодня, как вышел отлить, увидел тебя в чулане. Ты что-то прикреплял к рукам и ногам. Дверь не закрыл, придурок.

У меня пересыхает во рту.

— Себастьян вынюхивает про испорченную шлюпку, – продолжает Громила. – Он бы здорово вознаградил меня за сведения. Ему ведь это нужно, да? Расположить нас к себе. Вдруг он сделает меня… стратегом?

У меня по всему телу пробегают мурашки.

— Чего ты хочешь, Громила?

— Чего хочу? – Он дает вопросу повиснуть в воздухе. – Мое желание неисполнимо, больше мне капитаном «Гладиана» не стать. Ты мою семью знаешь. И знаешь, что мы не терпим власти, добытой нечестно. Превыше всего ценим силу. Себастьян не силен, он жулик. Зато ты… Конрад, надеюсь, ты со своим проектом убьешься. Надеюсь, что, погнавшись за горгантавном в одиночку, ты сгинешь.

— Благодарю за поддержку.

— Не вякай! Думай что хочешь, но я не жалкий неудачник. Просто хотел уйти с поста с честью, а Себастьян взял и оплевал меня. Обошелся как с собакой. Изменился, стал другим, едва к нему в руки попала власть. Я-то думал, он мне друг, хоть и скользкий. Вот притворщик… – На этом Громила не останавливается: – Он победил не за счет силы и достоинства. Он выиграл за счет моей ненависти к тебе и желания остальных сделать капитаном кого-нибудь слабого. Главным должен стать ты. Родерик и Китон следуют за тобой, ведь ты силен. Я старался сломить тебя. Думал, за день посажу на губу, но ты выстоял. Делал все, о чем я ни просил. И пока я нагружал тебя работой и терял людей, ты готовил собственный проект и спасал жизни. При этом дрых всего по несколько часов за ночь. Я ненавижу тебя, но уважаю то, что ты делаешь.

— Громила, я…

— Захлопни пасть и не шуми. Если твой собственный проект тебя убьет, буду считать, что хоть одна вещь в Состязании пошла как надо. Если выживешь… если победишь… – Он наполняет широченную грудь воздухом. – Тогда, возможно, заполучишь могущественного сторонника.

Нас окутывает тишина.

Я открываю рот, но Громила перебивает:

— Молчи, Конрад. Не хочу слышать голос Урвина, твою логику, твою… урвинность. Не то еще передумаю. Так что заткни себя пробкой и дай мне уже повариться в ненависти к Себастьяну. Молча.

Больше я не говорю ему ни слова, но улыбка с моего лица не сходит.

⁂

Подцепив вилкой еще кусочек традиционного холмстэдского завтрака в исполнении Громилы, я отправляю его в рот. Сочное яйцо так и тает во рту, аж зажмуриться хочется. Сам Громила, стоя у плиты, смотрит, как я ем. Возможно, он плюнул мне в тарелку, но мне все равно.

Потом он выгружает на свободный поднос под горячей лампой исходящую паром яичницу и кладет рядом намасленный тост.