Книга Край неба, страница 30 – Марк Дж. Грегсон

Прочистив горло, она быстро называет имена:

— Себастьян из Авелей и Брайс из Дэймонов.

Смущенный такой внезапностью, я моргаю, но в то же время испытываю небольшую благодарность. Мастер Коко делает паузу и снова обводит взглядом трибуны. А потом зачитывает еще одно имя, и мне словно пронзает сердце ножом. Это имя звучит так странно, его произносят без лишнего пафоса, и все же оно эхом долетает до самых дальних скамей амфитеатра:

— Конрад, сын Элис.

Сердце грохочет. Я встаю и, оправив куртку, боком следую к проходу между рядами. Поздравлений не слышно. Некоторые еще смотрят с завистью, но большинство – как на покойника. Стражи подходят сопроводить меня, да только напрасно утруждаются.

Я стремительно – так, словно в спину мне яростно дуют все ветра Скайленда, – спускаюсь по ступеням. На лицах в толпе читается узнавание. Я, сын Оллреда из Урвинов, бывший наследник эрцгерцога Холмстэда, сейчас отправляюсь туда, где меня может ждать скорая смерть. Удастся ли мне посмеяться ей в лицо и возвыситься? Или я паду, растворившись в желудке исчадия ада?

Пожав руку мастеру Коко, встаю рядом с Брайс на сцене, расположенной в центре амфитеатра, а потом смотрю на толпу, замечаю на лице дяди возбуждение. У него явно припасено для меня что-то еще. Его влияние распространяется на все острова Севера, к нему прислушиваются даже мастера. И, видя взгляд дяди, я осознаю, что Охота либо убьет меня… либо сделает самым крутым из ныне живущих.

— Мне осталось назвать еще одного, последнего рекрута, – произносит тем временем мастер Коко. – Это юноша без семейного имени.

В толпе слышится шепот. Пошли пересуды. Никто пока не сообразил, кто бы это мог быть, зато у меня сами собой сжимаются кулаки. Мало того что вскоре предстоит охотиться за стометровыми горгантавнами, способными за ночь сровнять с землей целый город, так нет же, дядя хочет, чтобы я раз и навсегда доказал, что возвышение у меня в крови.

— Последний избранник Охоты – Громила.

От матери у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний да ее трости.

Поднявшись по обледенелым ступеням Срединного сада на Холмстэде, присаживаюсь на скамейку, на которой мы частенько отдыхали, еще когда мама была здорова. Поглаживая белую трость большим пальцем, вспоминаю улыбку матери и как трепал ее светлые пряди ветер. Она всегда умела приободрить меня, даже когда из еды были одни сухари.

Правда, потом она неизменно становилась серьезной.

— Мир хочет сделать тебя тем, кем ты не являешься, – говаривала мама. – Внутри ты не только Урвин, в тебе есть что-то и от меня. Запомни, власть над людьми – это еще не сила. Унижая других, крепче не станешь. Истинные высотники помогают другим подняться, оставаясь наверху.

Делаю судорожный вдох. Я будто вижу мать рядом: на ее лице играет слабая улыбка, – и, хотя с нападения и пожара прошло всего лишь два месяца, ее образ уже подернулся пеленой, стирается из памяти, словно рассеявшийся дым погасшей свечи.

Я крепко зажмуриваю глаза. Заставляю себя вспомнить ее: не то хрупкое создание, в которое она превратилась, но могущественную леди Холмстэда. Женщину, хранившую мудрость небес.

Я снимаю с пояса отцовскую трость и сравниваю ее с материнской. Олень Хейлов и орел Урвинов – оба часть меня, однако в цехе Охоты какой прок от сострадания? Нет, белая трость не по мне, все эти годы мама берегла ее для другого человека.