Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 173 – Джек Холбрук Вэнс

— Все это превосходно и замечательно – допустим, – сказал Миаламбер. – На мой взгляд, однако, обстановка не соответствует важности вопросов, нуждающихся в обсуждении. Мы несем ответственность за судьбу Шанта! Даже деревенские старейшины решают, где вырыть новый колодец, совещаясь в более официальной обстановке, с занесением в протокол возражений и резолюций.

— К чему условности? – спросил Этцвейн. – Шантом правил и правит один человек – Аноме. Что может быть неформальнее единоличной абсолютной власти? Правительство там, где находится Аноме. Если Аноме проводит время в пивной, пивная становится местопребыванием правительства.

— Произвольно изменяемой системе свойственна высокая приспособляемость, – согласился Миаламбер. – Как такая система будет функционировать в сложной и опасной ситуации, требующей всестороннего анализа, – другой вопрос.

— Эффективность управления зависит от людей, составляющих правительство, – не уступал Этцвейн. – В данном случае правительство – это мы. Перед нами непочатый край работы. Что уже сделано? В шестидесяти двух кантонах мобилизовано ополчение.

— Только в кантонах, не захваченных рогушкоями, – нарушил молчание Финнерак.

— Гарвийские технисты изобретают оружие. Народы Шанта осознали наконец, что война неизбежна, что континент будут населять либо рогушкои, либо люди – третьего не дано. С другой стороны, организации, способной координировать и поддерживать сопротивление в масштабах всей страны, просто не существует. Шант беспомощно отступает во всех направлениях, вслепую отмахиваясь от вездесущего врага, бьется в конвульсиях, как зверь с шестьюдесятью двумя лапами, но без головы – в то время как рычащие ахульфы уже вгрызаются ему в кишки.

На сцене труппа Фролитца исполняла приглушенный ноктюрн – маэстро выбирал эту пьесу только в минуты тоскливой безнадежности.

Миаламбер сказал:

— Мы в незавидном положении. За две тысячи лет многое изменилось. Когда Вайано Паицифьюме сражался с паласедрийцами, с ним была армия бесстрашных, можно сказать – неистовых бойцов. Они не носили ошейников; надо думать, поддержание дисциплины обходилось недешево. Тем не менее паласедрийцы понесли ужасные потери.

— То были богатыри, не мы! – заявил Финнерак. – Жили, как мужчины, дрались, как мужчины, – если нужно было, умирали, как мужчины. Им в голову не пришло бы отступать, ожидая помощи от правительства.

Миаламбер угрюмо кивнул:

— Таких в Шанте больше не найти.

— Все же, – размышлял вслух Этцвейн, – они были людьми, не больше и не меньше. Мы такие же люди.

— Вы ошибаетесь! – упорствовал Миаламбер. – Древние были суровы и своенравны, отчитывались только перед собой. Соответственно, им приходилось полагаться только на себя – в этом они были больше людьми, чем мы с вами. Теперь произвол – а следовательно, и самостоятельность – непозволительны, граждане доверяют мудрости и справедливости Аноме больше, чем целесообразности собственных решений. Они покорны и законопослушны – в этом отношении древние были «меньше» людьми. Таким образом, мы многое потеряли и многое приобрели.

— Приобретения бессмысленны, – заметил Финнерак, – если благодаря им рогушкои уничтожат Шант.

— Этому не бывать! – заявил Этцвейн. – Ополчение обязано драться и будет драться!

Финнерак язвительно рассмеялся: