Книга Светлее дня, страница 42 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Я оглянулась, стараясь одновременно не потерять из вида женщину и оценить, далеко ли ворота. Вот только они оказались заперты. Сердце зачастило в груди, требовало бежать, бежать хоть куда-нибудь!

— Она не твоя, не тронь! – грянуло вдруг из-за ворот.

Голос, странно похожий на Лёшин. Но откуда здесь взяться Лёше?

— А то – что? – засмеялась, закаркала ведьма. – Ты своё упустил, деревяшка. Иди к своим людишкам, тут теперь всё моё. И лес, и мальчик, и она!

Ведьма выставила длинный палец, указав мне прямо в грудь. И сразу стало так холодно, будто ледышку сунули меж рёбер. И больно, больно невыносимо, так что рот и глаза сами распахнулись широко-широко. А потом земля ударила меня – или я ударилась об неё?

Умирал ли Мишка так? Или по доброй воле зашёл в красивый дом?

Холод сковал тело – тяжёлый и невозможный. А потом разом всё прошло. И боль, и холод, но я знала, что меня больше нет.

Гибкие ветви оплели ворота и рванули створки в разные стороны, как плохо приклеенные куски картона. Тот, кто вошёл, был длинный, покрытый корой вместо кожи. При каждом шаге с корней, вырывающихся из почвы, осыпалась земля. Он дышал глубоко, часто, яростно и походил на заряженное орудие, которое вот-вот разнесёт всё вокруг – и своё, и чужое.

Ведьма бросала издёвки, когда он подходил к моему телу. Оно умерло и лежало, некрасиво скорчившись, но лес зацепил во мне что-то, вынул и не пускал ни вверх, ни вниз. Он хотел всё – и мою жизнь, и мою суть.

А потом Лёша – огромный, поросший ветками, листьями, корой Лёша – опустился возле меня на колени. На его лице темнело такое мучительное горе, что я изо всех сил пожелала ворваться в холодное, переломанное ужасом тело и кричать, что я не хотела. Не хотела его толкать! Не хотела ненавидеть.

Лёша… Лёша-Леший-Лёша тронул ворот моей куртки, вцепился в него, оплетая тонкими прутиками.

— Не старайся, не вернёшь. Таких сил даже у меня нет, а уж я посильней тебя буду, – ехидничала ведьма.

Она не гнала, не нападала – любовалась. Как Лёша скрючился над моим телом, как дрожит бессильно. Поедала его горе, наливаясь силой.

— Как наплачешься, убирайся.

— Нет, – тихим шелестом листвы прокралось в меня слово.

Его зелёные глаза посмотрели прямо на меня. Не на ту, которая была уже не мной, – на ту, что парила, невесомая и немая.

— Возьми, Алён, возьми, мне не надо без тебя.

Из тугих переплетений прутьев выкатилось старое железное кольцо. Я потянулась к нему – не могла иначе. Оно сияло жизнью, звенело жизнью, пахло жизнью, обдавало теплом. Вдруг – будто лопнула струна – стало нестерпимо больно. Я закричала, как младенец, обжигая лёгкие воздухом.

Мучительно и сладко – дышать.

Ведьма взвизгнула, зашипела.

— Не смей! Она моя была!

Её волосы взметнулись змеями, завихрило песком и пеплом. Когтистые руки сплели узоры из чёрного дыма и молний – смертельные, готовые унести в самую бездну. Метнулись ко мне, к Лёше.

К Лёше?

Я вскинула глаза. Он стал выше, как дом, как вековое дерево. Руки-корни-ветви, я не разбирала, что где. Только б увидеть лицо, встретиться взглядом, чтоб перед новой смертью сказать «Спасибо» и «Не ненавижу».

Но я не нашла его лица.

Что-то чуждое, древнее было там. Нечеловеческое. Даже ведьма испугалась, заслонилась куклой-Мишкой. Тот уже вовсе не походил на моего Мишку, будто с него стесали тёплые краски, и задор, и всё, что делало Мишку – Мишкой.