Книга Светлее дня, страница 135 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Ярик хотел раскаяться, взять ответственность за самого себя, наобещать бабушке с три короба – от родителей съедет, переберет несколько работ и найдет ту, что поприличнее, станет нормальным человеком, офис-дом-ребенок. Он уже почти забормотал эти клятвы себе под нос, но прикусил язык – сейчас он искренне верил, что так оно и будет, но понимал, что обещаниям этим никакой веры нет. Сядет в поезд, запарит лапшу кипятком, умоется в раковине холодной водой, от которой пахнет железом и мазутом, и решит – не время пока, не получится.

— Получится, – впервые пропела Яся и замолчала. Пересох шелест листвы, оборвалось птичье пение, рыдания Ярика стали неслышными, глухими. Уши забило тишиной, словно комьями глины. Ярик все еще не верил в себя, но рядом была Яся, та самая бабушка Яся, которая и любила его, и верила, и ни за что не подумала бы от веры своей отказываться. И все это – лишь потому, что он был ее Яриком. Ее любимым Ярославом.

Он не запомнил, сколько сидел в пятне солнечного света и плакал. Почти позабыл, как звал бабушку, а она, непохороненная душа, замолчала. Как вышел из-за дерева Василий, плюхнулся в траву рядом с Яриком и сгреб его в свои медвежьи, огромные объятия. От Василия пахло резким потом, влажной землей, листьями, пахло смертью и костной мукой, пахло невыпитым спиртом, словно он был проспиртован насквозь. Василий мурчал, урчал далекую Ясину колыбельную, и как только она стала простой и понятной, Ярик до хруста в суставах уцепился за воротник его штормовки, всхлипнул, забормотал что-то, а долговязый деревенский пьяница Василий всё пел и пел ему бабушкиным голосом. В руках его, словно в гнезде, было тепло и надежно, и Ярик, проревев вслух самого себя, всего такого несчастного и одинокого, затих, покачиваясь и икая.

Потом он смотрел на это будто бы со стороны, и испытывал странную, приторную смесь стыда с облегчением. Василий уложил его к себе на ноги, прижал к груди и запел на ухо, словно малышу, и покачивал, укачивал, баюкал. Ярик чувствовал благодарность, опустошение, но все это приходило медленно, будто пробовало носком кроссовки влажную кочку, провалится или нет. Василий спокойно напевал ему и, кажется, снова улыбался.

Как только Ярик встряхнулся, чуть пришел в себя, обмяк и расслабился в бабушкиных руках, Василий осторожно пересадил его обратно в траву и отодвинулся на приличное расстояние. Достал извечную подругу, сигаретную пачку, которая судя по виду пережила с ним ни одну свою сигаретную жизнь; закурил. Ярик закурил вместе с ним.

Молчали. Убаюканный и потерянный мальчишка внутри Ярика затих – оказывается, это был его бесконечный нудный стон, что отчетливее и громче всего пробивался по ночам, не давая уснуть или просто хорошенько о чем-то задуматься. Теперь наступила тишина – Ярик не знал, надолго ли, но вслушивался в нее, и сам улыбался распухшими от слез губами, по-мальчишечьи шмыгал носом, отводил взгляд от Василия.

— Пойдем, – тихонько позвал тот, когда Ярик вернулся, – Ясю твою покажу.

Тряпки, в которых она лежала, за годы истлели, стали грязно-коричневыми сквозь многие снега и дожди, да и Ярик бы их совсем не узнал. Валялся в тряпицах карманный складной нож, такие любил отец – наверняка это был его подарок, чтобы ножки грибов удобнее было срезать. Несколько клочков волос, седых и тонких, но, видимо, крепких, клубком намотались на ветку малины. Белели осколки костей.