Книга Гёрлхуд, страница 43 – Софа Вернер

Я прикрывала лоб рукой, листая ленту квадратных фотографий, но все шли по коридору мимо – торопились переодеться и вернуться на праздник уже другими, по-человечески красивыми ужасами. На встречу к Кошмару выходить ряженными – обязаловка, которую мода трансформировала в бликующие наряды для танцев. Маски, персоналии и чужие души мы на лица уже не натягивали, потому что пугали сами по себе, но приукрашать свою странность и выкручивать её на максимум позволяли всякие штучки вроде могильных парфюмов и неоновых красок.

Теперь казалось, что весь предыдущий год я ходила в костюме. Неестественно прилаженные гладкие волосы, созданные чтобы цеплять мушек для пропитания, прикрытые глаза, позволявшие другим моим родственникам знать и не упускать невидимое, и прижатая к талии пара рук, нужная мне для хвата, но спрятанная ото всех. Я вроде всегда была кошмаром – раньше этим гордилась, и выпячивала, подчёркивала, старалась заслужить; но наконец я стала им по-настоящему – взъерошенная, дёрганная и одинокая, призванная только на одну праздничную ночь в году.

Набравшись сил, я поднялась на ноги и пошла в общежитие за своим платьем, пайетками, блёстками и заколками-паучками. Переодевалась я на автомате, вслушиваясь в копания Рябы, которая уже третий раз меняла цвет и тему своего наряда, то одну ткань прикладывая к себе, то другую. Она спрашивала совет, но я, как заткнутая ватой, не могла ни взглянуть здраво, ни посоветовать. Ряба меня жалела и не допрашивала, почему я хмурая и молчаливая, и почему так терпеливо натягиваю колготы в сетку, хотя обычно матерю всё кругом – и ногти, и ноги, и нити.

— Кошмар грядёт, – вдруг прошептала я, а потом вздрогнула, будто сказала это без ведома себя самой. Подняв голову, я наткнулась на глаза-камешки Рябы. Они не всегда сияли так, как сейчас – только иногда, если она была очень обеспокоена.

Она наклонилась надо мной и кулон-локет на её шее с тайником внутри покачнулся сам собой как маятник. Я последила за его покачиванием пару раз из стороны в сторону, пока Ряба не спросила вкрадчиво:

— Плохой по-человечески или для нас?

— Для нас, – послушно ответила я, опять не по своей воле открывая рот.

— Кто плохой? – строго спросила она.

— Аида. И я. И ты. И ещё...

— Почему? – перебила Ряба снова.

— Это наш последний год.

— Потому что выпускной?

— Нет.

Ряба щёлкнула пальцами и марево расползлось сизым дымом по углам, который втянулся в плинтуса и исчез, будто его и не было. В комнате стало морозно, словно вода в батареях заледенела и прекратила течение. В окна бился ветер; повечерело так быстро, что заболели глаза. Я пыталась сморгнуть, привыкнуть к полумраку, но он не давался и кололся песком под веками.

Ряба мягко потрясла меня за плечи, и я будто выпала из транса – ух! и каменные ноги почувствовали под собой пол.

— Пришлось тебя загипнотизировать, прости... – поспешно объяснилась Ряба и её обычно высокий птичий голосок погрубел и притих. – Я не могла уже больше смотреть на твои мучения.

Я потеряла щеки, содрав прыщики ногтями.

— Не знала, что ты так умеешь... – и выдохнула из последних сил.

— Ты не то, чтобы интересовалась, – услышала я от Рябы вроде неприятное, но совсем без обид сказанное. – Но да, это особый дар среди Птицевых. Я своим предпочитаю не пользоваться, потому что многие путают манипуляции и доброту.