Книга Славгород, страница 78 – Софа Вернер

Петя Гришу за руку хватает и дергает – чтоб очнулась поскорее, они уже сильно отстают. От ее внимания не укрывается, как его от лихорадочного сердечного ритма аж трясет. Он волнуется и пахнет уже испугом. Она хлопает его свободной ладонью по плечу и подбадривающе кивает.

— Ты не обязан. Я не знаю, как там у тебя и что, но… вижу, что нелегко.

— Всем нелегко. – Он тяжко сглатывает и с минуту не дышит. Потом кивает, шмыгает носом. Видно, вспомнилось ему что-то зияющее и кровоточащее, о чем Гриша не спрашивает. – Пойдем. Хоть присмотрим за ними. Все равно нам делать нечего.

«Бартболчу цицигаша бартбоцу берзалой эшийна»^[2], – говорит про себя Рыкова Анваровскую чеченскую присказку и понимает, что готова влиться в дружную братию; может, совсем ненадолго, на последние свои дни…

На Ильяне – пусть она идет уже далеко впереди – совсем легкий плащ, который развевается от быстрого, зазывающего шага. Она улыбается всем подряд и никому конкретному, обращается сразу к трем собеседникам и семерым еще кричит вдогонку. Из разных домов неспешно стекаются прочие славгородские заложники и равняются, толкаются, здороваются несильными кивками.

Гриша решает нагнать Ильяну и в приступе бесполезной заботы предложить свою более плотную куртку взамен, но затем замечает – толпе не холодно, и ей самой до влажного лба жарко. Не по погоде и несвоевременно – в Славгороде наконец началась оттепель.

Герман Харитонов застраивал город по особому своему разумению. Бетонные плиты в причудливой геометрии строгого кубизма нагромождались друг на друга в три ряда и стояли так – и шатко, и надежно – уже больше пятидесяти лет. Монументальное здание в пять этажей с высокими потолками в некоторых местах покрылось мхом и сырыми темными пятнами, словно бродячая собака – лишаем. Но Ильяне все равно нравится разглядывать каждую крупинку и соринку в институте Брюхоненко.

Деваться больше некуда. Институт намеренно организован таким образом, чтобы внизу, на полигоне с западной стороны строем шагали в предармейской подготовке, а наверху, под самой крышей, тщедушно вели свои эксперименты те, кто до сих пор верит, что гибриды существуют не зря. Но тогда у людей тоже должна быть какая-то особенная функция – только ничего полезного Илля в них не чувствует, и ничем они пригодиться ей не смогут. Хотя… вполне могли бы не мешать, например?

Надоевшее слово «предназначение» вытатуировано у Ильяны на ребрах – правда, на латыни – Fatum – потому что так оно выглядит более значительным. Как свойственно чернилам, вбитым под кожу неровно, дрожащей рукой и по пьяни, Иллино «предназначение» уже частично истерлось и отвалилось с болезненной корочкой. Так она ощущает и РЁВ – загрубевшим, истасканным, переполненным. «Ты на то и рассчитывала», – успокаивает себя Ильяна и старается сглотнуть внезапную нервную боль в горле.

Институт регулярно вмещает крупные собрания, которые инициируются по самым разным поводам. Не всегда у этих мероприятий есть организатор, конкретная тема или единая повестка. После всех недавних событий Зильберман неминуемо воспринимает ряды заполняющихся кресел в арендованном под шумок актовом зале лишь как показатель того, что они не сдались. Их борьба может и неспешна, однако тела и души, глаза и уши – все они обращены сейчас к надежде. Будущее Славгорода не обязано быть светлым – все эти гибриды готовы к темноте грядущей свободы. Ильяна старательно дышит, погружая себя в некий транс. Она с детства, если переволновалась, считает каждый выдох и поет про себя мантру. Так учили ее первые матери в приюте для шлюх.