Книга Славгород, страница 45 – Софа Вернер

Ей самой плевать на молчаливое неприятие, неблагодарность и нелюбовь. У нее взгляд пустой и смотрит она в стол, чтобы легче было переносить ноющую боль. Кругом – прошлое, и оно неотличимо от настоящего. Только Анвар погиб, а стены такие же. И стол такой же. Удивительно, как не развалился до сих пор. Гриша поднимает на своего поводыря взгляд и устало вздыхает.

— Я сейчас умоюсь и поедем, – решительно говорит она, хотя не способна подняться со стула. Память воспроизводит ее голос таким же уставшим и измотанным, как он звучал тогда.

— Да сиди ты, Iовдал (с чеченского «дура»). – Анвар тоже звучит точь-в-точь, и речь у него торопливая, с акцентом. Волнуется, что ли? Гриша во сне не знает, можно ли волноваться о ней – она же всего лишь инструмент, оружие, вещь. Анвару только предстоит научить ее ценить себя, терпеливо показывая, что значит быть человеком.

Он будет протягивать ей заваренный чай с тремя ложками сахара и удивляться вежливому отказу из раза в раз. Будет прикрывать от преступников ценой своей целостности и будет давать ей пистолет тайком, чтобы учить стрелять. Заменит ей отца – поддерживающим кивком и добрым словом в сложное время. За это все можно было получить выговор, отстранение, срок – но никакая беда Анвара не пугала. Он жил по своим, особым законам чести и совести, и в эти законы пренебрежение кем-то не вписывалось. Он не стремился менять мир и помогать всем подряд, но одной – хотя бы! – помочь считал себя обязанным. И потому уважал Гришу как женщину и старательно чтил ее как человека.

— Но я не человек, – возражает она в пылу очередного спора. Они сблизились, и Гриша позволяет себе главную роскошь в своей жизни – несогласие.

Сон скачет между событиями, и, как ему привычно, заворачивается в вихрь мимолетных и обрывистых фраз, хронологию которых на утро уже не упомнишь. Грише снится ее жизнь – настоящее, прошлое, возможное будущее, – но эта жизнь насыщеннее и обширнее, чем кажется ранее. Взявшись покрепче пальцами за рукав, Гриша протирает запотевшее стекло старенькой двухдверной «восьмерки», и обзор ее становится чистым и ясным.

Мимо проносится город – чужой и родной одновременно, мучавший и спасавший. Когда в ближайший от дома гастроном привозят сразу черствый свежий хлеб и колбасу Барнаульского мясокомбината, то, сделав сытный бутерброд, Гриша вроде и любит Славгород. А потом, стерпев неделю голода в отопительный сезон, когда на дрова уходит почти половина зарплаты, она Славгород ненавидит. И он ее швыряет тоже с особенным остервенением: то приподнимет, чтобы ощутила, каково это – свобода, то отпустит вниз резким движением, притаптывая к выпотрошенной неплодородной земле.

— Я по вам скучаю, Анвар Дамирович… – скромно произносит она будто не своим голосом, разрезая надвое тишину в потертом салоне.

— И я по тебе скучал, Гриня… Хорошо, что теперь-то никуда не денусь.

Она удивленно поднимает взгляд на Анвара и уже спустя секунду в отвращении отворачивается снова к окну. Вот сон и смешался с явью.

Некогда пышущий здоровьем Анвар, со смуглой кожей, шелушащейся под степным ветром, с румяными щеками, с морщинистыми уголками раскосых кумыкских глаз, теперь покрыт синюшными трупными пятнами, выдающими, что он давно уже кормит червей в земле. Глаза его провалились, но Гриша помнит теплоту его взгляда и старательно гонит от себя дурное наваждение.