Книга Славгород, страница 43 – Софа Вернер

Хотя чего оправдываться? Ильяну вовсе чья-то любовь не волнует – она живет революцией. Гриша, по причине иного мнения, ей не собеседник. Они не сходятся, как ни скрепляй. Если что и должно остаться в прошлом – так это они обе.

— Потерпи меня, осталось немного.

— Не начинай. – Ильяна кривится, словно словами можно сделать физически больно.

— Я знаю, что ты считаешь. Скажи, сколько осталось?

Сколько времени длится эта передряга? Сколько лет ей уже докучает Ильяна? С какого момента нужно считать и до какого часу вести отсчет? Стая ушла час или неделю назад? Все в голове путается.

— Надо свериться. Может, уже завтра нужно идти в «усыпальницу».

Ильянино ерничество остается непонятым Гришей. Та, опешив, рукой проводит по спутанным от воды волосам – чуть скулит, застревая в неприятных колтунах, и опускает голову, чтобы беспомощно пытаться их разобрать дрожащими пальцами. Причинять себе самой легкую боль – значит успокаиваться, но сейчас покой не приходит, а тревога, разрастаясь, лишь заворачивает кудри в новые, новые клубки. Все убеждает себя неумело: «Успокойся, не волнуйся». Стыдно, неловко – так запросто сдаваться на глазах у смелой женщины.

Ильяна явилась сюда, хотя Герасима всякий стал бы опасаться. Вряд ли она пришла сюда, не ведая, к чьему логову подают добычу.

— Кто он?

— Кто?

— Герасим.

— Плохой… пес, или вроде того… – Ильяна замялась. – Папин друг из прошлого. Мутный тип. Ненавидит нашу семью.

Гриша сухо тянет стон понимания, разочарования и согласия. От Ильяны все еще прячется за кудрями, надеясь, что ее лица уже никто не увидит. Она еще и краснеет уродливо: пятнами, как в приступе аллергии, и веснушки на их фоне, как расплескавшаяся жидкая грязь.

— Гриш? – осторожно окликает голос из-за пелены. – Я пошутила, Гриш. Еще есть время.

Ильяна раздосадованно отстраняет неумелые Гришины руки от ее несчастных волос и шепчет: «Позволь мне помочь». Позволь расчесать, позволь стряхнуть вместе с пылью истерику. «Теперь моя очередь тебе помогать». И так они будут постоянно меняться.

Они находят расческу на тумбочке, усаживаются на кровать – Ильяна на край, подобрав под себя ноги, Гриша на пол, откинув голову назад. От заточения в подвале Гришины волосы свалялись как шерстяная игрушка, и Илля сочувственно цокает языком каждый раз, когда Гриша ойкает от покалываний.

— У меня когда-то тоже длинные были, – делится Ильяна, чтобы как-то разбавить тишину. Словно они не говорили о смерти и судьбе всего десять минут назад. Нервно убирает свои пряди за уши. – Потом психанула и отрезала. Теперь не путаются почти.

Гриша не стала бы сравнивать свои волосы с Ильяниными: плотная вата вперемешку с жесткой остью и гладкая, шелковистая копна – отличаются, притом сильно. Ильяна же различий будто бы не замечает: она сосредотачивается на клубке, который аккуратно распутывает. Для начала каждую спутанную прядь нужно разобрать на волоски, потом – прочесать. Потом аккуратно взбить прическу руками и снова расчесать. Работы тут, решает Ильяна, до утра. Устроив драку водой, Гриша такую спутанность заслужила, так что пусть сидит спокойненько и терпит.

— Больно будет – рычи, – ласково смеется Ильяна, перебегая пальцами к прядям за ушами. От прикосновения Гриша вздрагивает, выпрямляется как струна и выгибает шею навстречу девичьим рукам, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать.