Книга Год Горгиппии, страница 84 – Софа Вернер

— Это ваше дело – объяснять природу случайностей, вот и продолжайте сами, а нас зачем тут держать? – я огрызаюсь, чтобы они от нас уже отстали.

Шамсия снова прерывает меня, пинает уже перебинтованной ногой. Я поддаюсь ярости, но теперь не к лжеучёным, а к ней – пытающейся оправдаться в том, в чём не виновата.

— Может, это ты своим шаманством беду на меня наслала, скифка!

Она меня понимает, но злости не показывает – в её тёмных провалах глаз скачут отблески начищенных до блеска золотых приборов лжеучёных. Она хмыкает, ничего не говоря, но я всё равно слышу в голове её скрипучий песочный голос. «Защищаешь меня», – будто бы говорит она. «И чтобы скрыть это – нападаю, поэтому не привыкай», – отвечаю я про себя.

— Вы – обе – не проявили уважения к Богам! Они даровали вам предзнаменование, а вы его не поняли и объяснить не можете! Это не просто вода с небес!

Нас строго отчитывает учительница с факультета искусств. Она такая старая, что из неё песок сыплется.

— Это не предзнаменование! Это всего лишь природа! Так природа орошала плодородную землю раньше, упоминание небесной воды есть в некоторых книгах, – вступает с ней в спор старик-лжеучёный, и мне быстро становится скучно от их перепалки. Я сама пока не решила, как мне реагировать на эти странные капли с неба. То и дело я щупаю свою кожу, щипаю её и тру, пытаясь найти изменения, но их нет. Эта вода была не вредна? Но кто её вылил?

В купальнях – и холодных, и общих, и студенческих, и даже моих царских – вода льётся потоком из труб, подобно питьевому водопаду с гор, и наполняет ямы в камне, куда ложишься ты сама, чтобы влага покрыла тебя до ушей. Но тогда, стоя под грохочущим, ни виданным прежде рёвом… я впервые почувствовала, как вода стекает по мне. Я стояла под ней, и она захватила всю меня, обернула в заботливую ласку матери, которую я не вспоминала за всю свою короткую жизнь. Волосы мои тяжелели и прядями падали из строгой причёски атлетки. Даже давно высохшие одежды после этой воды липли ко мне, словно вот-вот застынут и скуют, как мокрая скульптурная глина постепенно схватывается, принимая особую форму, которую ей задаёт творец. Я, казалось, в запальчивом благословении небес промокла до самого нутра и теперь стала неосушимой. Это ощущалось подарком Отца.

— Должно быть, Отец развернул свой путь от Солнечных врат, чтобы снизойти ко мне, благословить на церемонии.

Я стараюсь выбрать самые умные, лженаучные слова, чтобы умудрённые опытом старики точно мне поверили. От напора моей уверенности, впрочем, кто угодно заразился бы этой хитрой ложью. Мне тяжко стоять на усталых ногах, но и попросить носильщиков до постели, как дома, я не могу.

— Объяснись, царевна, – лениво тянет из единственного тёмного угла уставший Парфелиус, тем самым объявив о своём присутствии. Высокопоставленность главы полиса не приглушает моего возмущения, ибо в какой-то момент вся моя жизнь свелась к атлетике; а в атлетике Парфелиус – всего лишь старший горделивый брат моего бессменного Путеводного. Впервые я так скучаю по Ираиду!

— Нечего объяснять, и глупцам понятно, – я старательно закатываю глаза, чтобы указать присутствующим: глупцы – это они. – Когда мой Отец доволен, его работа – озарять нас и меркнуть к ночи, чтобы потом снова взойти, верно? И никогда Он не нарушает этот порядок. И даже иногда светит пуще прежнего нам на радость. И уж если Он решил прибыть – обязательно оповестит. Ему подвластны все, даже Море. И тот выйдет из берегов – коли захочет Солнце… Что уж говорить о небесной воде?