Онлайн книга «Год Горгиппии»
|
Интересно, Ираид когда-нибудь беспокоился о судьбах остальных атлетов? И беспокоится ли Ксанфа? Избранник Солнца не лишает других достойных возможности пробовать свои силы, участвовать и даже снискать свои малые победы, но дойти до вершины никому из них не будет суждено. — Я-то лично болею за тебя, – говорит Рифка почти мне на ухо, лишь бы никто не уловил её слова против избранницы Солнца, – я потому и прибыла. Ниару говорит, что скифов тут с радостью сожрут, но нас скорее бросают свои же. А мы с тобой теперь другие, без племени, – мы плохого отношения к себе не позволим. Игры не выиграть сразу двоим, но, может быть, выиграть сообща. — Втроём, – подмечает Камал, хмыкая. Он-то точно нас слышит. – Я здесь ради своей сестры Патимат, которой отец запретил участвовать. Если ты победишь, я вернусь в Хасис и заставлю отца изменить своё мнение, докажу ему: женщины способны на большее и могут стать чемпионками. Сестре нужно доучиться в Институте. А мы здесь объединим Союз ещё крепче, так? Мы с Рифкой киваем, переглянувшись. Нам может не нравиться Камал, но Патимат мы помочь обязаны – хотя бы потому, что она такая же женщина из отодвинутого за полисы мира, как и мы сами. — Я не ошибусь, если… Вы оба – мне в помощь победить? Уже на Играх? — Не в помощь, а в поддержку, – Рифка фыркает. — Уж с конями ты вряд ли в ладах, – подмечает Камал и попадает в цель. — Возьму на себя самое опасное, – обещает Рифка, но затем, встретив моё удивление, спешно добавляет: – Присмотрим за тем, чтобы даже избранница тебя не обошла. Иначе зачем Игры-то выигрывать? Золотую монету, может, какую дадут? Я хмурюсь, стараясь припомнить среди пламенных речей, которых пришлось стерпеть немало, хоть какое-то упоминание достойной награды за наши старания. Я лишь думаю – победительница обратится к Солнцу и попросит прохлады. Лично я для себя так решила: никакие богатства мне не нужны, только бы тот мир, который я знаю и люблю, не иссох до самых своих недр и выжил, может быть, даже расцвёл, как сады лжеучёных в глубине мраморного Института. И чтобы хоть один такой сад когда-нибудь родился в Скифии. От разговора нас отвлекает Парфелиус, который выходит в главную ложу, – прежде чем увидеть его, я слышу восторженные крики вокруг и понимаю, что так рукоплещут только главе полиса, принимающего Олимпийские игры. Я видела Парфелиуса близким и земным совсем недавно, но сейчас он разряжен, как и я, – излишне, будто вот-вот наречёт себя Богом. Усталое мужское лицо отрисовали заново, превратив в маску праздного правителя, пышущего здоровьем. Его улыбка – белая линия губ из одного уголка рта в другой; глаза – густо накрашенные, напоминающие нечеловеческий прищур. Смотреть на него мне неприятно, и я невольно ищу Ксанфу и Ираида, надеясь встретить их взгляды в ответ. Но они сосредоточены на речи правителя, я вижу, как напряжённо оба вслушиваются в гулкое эхо голоса Парфелиуса и иногда перекидываются фразой-другой между собой. На таком расстоянии и в рёве толпы мне союзный говор не сильно понятен. Рифка и Камал переведут, понимаю вдруг – и усмехаюсь своему везению. А вот гул толпы мне понятен. Он вторит моему наречию – вскрики и возгласы, мешанина из восторга, предосторожности и гнева, и он не сильно отличен для меня теперь от привычных воплей других народов. Если прикрыть глаза – громкий клёкот звучит для меня с разной тональностью, разветвляясь и обретая собственный смысл. Я распознаю предвестие беды. Одним возгласам вторят ритмичные удары морских волн о берег. К другим голосам присоединяется знакомый мне рокот разгневанного неба. А к третьим… |