Книга Никому не говори, страница 80 – Марина Зимняя

Меня не было дома около полутора часов. Никому из моих домашних даже в голову не пришло поинтересоваться где меня носило. Бабушка, по своему обыкновению, занималась садом и огородом на заднем дворе. Мама была занята телефонным разговором в своей комнате. Меня все еще колотил озноб, и я была рада, что мне не пришлось объяснять своего состояния. Хотя думать, что кого-то оно действительно интересует, на самом деле наивно.

Даже находясь в собственной комнате не могу найти себе места. Как заведенная хожу по комнате, отдернув в сторону занавеску, смотрю в окно.

Мамин бубнеж за стеной невероятно раздражает. Я слышу лишь отголоски, но складывается впечатление, что я знаю, о чем она говорит. Она снова донимает звонками отца. Мне хочется закрыть ладонями уши, сесть на корточки, а лучше забиться куда-нибудь в угол или как в детстве, залезть под кровать.

— Ненавижу тебя… — доносится из-за стены. — Это ты во всем виноват! Ты…

Если я сейчас соберу вещи и уйду… Интересно, как быстро они обратят внимание на мое отсутствие? В один момент я даже делаю несколько шагов к шкафу, с намерением вытащить из него свою большую спортивную сумку. Распахиваю дверцы шкафа, замирая взглядом на полках с одеждой.

А разве мне есть куда идти?

Руки опускаются вдоль тела безжизненными плетьми. Смежная комната наполняется тишиной. Из соседского двора доносится лай. Том вернулся… Сердце подскакивает к горлу как попрыгунчик. Спешу к окну, чтобы задернуть ночные шторы, но вместо того, чтобы закрыть окно от посторонних глаз, я приоткрываю створку, сконцентрировав слух на разговорах доносящихся с улицы.

Дед Колхозника разговаривает с бабушкой. Они перебрасываются короткими фразами. Обоняние улавливает, тонкий, пока что едва уловимый запах костра. Приоткрываю окно чуть по шире.

— Не сгорит, Наташ… Слишком сыро. Подождала бы пока проветрится, пообсохнет бурьян.

Что отвечает ему бабушка, я не слышу. Ветер уносит ее негромкий голос, не позволяя мне расслышать, что она говорит.

— А внучка, что ж? Городская…

Слов бабушки я снова не слышу.

— Ладно, скажу Богдану. Он искал подработку. Если погода даст, то на выходные… В субботу он вроде чинит твой курятник, — дед почему-то смеется. — Тогда огород будет копать в воскресенье…

Захлопываю окно, нервно задергивая занавеску. В субботу и в воскресенье меня здесь быть не должно. От того, что мне совершенно некуда податься у меня сводит скулы, словно я только что съела самый кислый в мире лимон.

— Джерен, — мама приоткрывает дверь, но в комнату не заходит. — Ты дома?

Да неужели⁉

— Завтра у меня первый рабочий день. Как у тебя дела с успеваемостью? К чему мне готовиться? — звучит так, словно говорит не человек, а умирающий лебедь.

— Тебя волнует моя успеваемость⁈ — едва не прыснув от истерического смеха, выдаю я. — А больше тебя ничего не волнует⁈

— Джерен, мне не до твоих претензий.

— Не волнуйся, мама. Я не буду тебя позорить. Я учусь только на четыре и пять. Каждый урок тяну руку, но учителя в курсе, что я все знаю на отлично, поэтому совсем не спрашивают меня, — выпячиваю нижнюю губу, изображая обиду.

— Ты никогда не изменишься, — уголки маминых губ ползут вниз.

Я подхожу к двери, кладу на ручку ладонь.

— Что-то еще?

Мама отрицательно качает головой, я дергаю дверь на себя, но тут же распахиваю ее.