Книга Никому не говори, страница 117 – Марина Зимняя

Чувствую глухой удар в грудину, будто кто-то со всей силы ударил в солнечное сплетение. Вода под тонким слоем льда, кажется черной, как расплавленное стекло. Она мгновенно заполняет легкие спазмом: выдохнуть нельзя, вдохнуть — значит захлебнуться. Том бьётся где-то рядом, под водой. Одной рукой хватаюсь за острый обломок льда, другой пытаюсь притянуть пса к себе, ухватив за лапу. В панике он отталкивается от меня, заставляя нас обоих погрузиться под воду с головой. Слышно только глухое бульканье и звон в ушах, вода попадает в нос, пытаюсь закричать, вынырнув на поверхность, но снова погружаюсь, поэтому вместо крика делаю очередной глоток воды. Тело перестаёт слушаться через пару ударов сердца. Это не боль — это паралич. Мышцы сводит судорогой, словно их выкручивают ломом. Когти Тома царапают мое лицо, голова врезается в лед, вода больше на кажется мне ледяной, она кажется мне крутым кипятком, тем самым, который плеснули в тонкий стеклянный стакан и поэтому он треснул.

Начало июля

Сквозь щели в ставнях уже лезут золотые полосы, они жесткие как проволока и колючие, как шипы чертополоха. За окном орет истеричка-иволга, и даже в тени под навесом температура, наверное, под тридцать. На градуснике, который висит на веранде, ртуть уже заползла на двадцать седьмую отметку. А будет еще хуже. Я это знаю.

Я натягиваю старые джинсовые шорты, слишком тесные в бедрах, но выцветшие до приятной мягкости. Надеваю серую футболку Колхозника, ту самую, которую когда-то предлагала ему порвать на тряпки. Меня коробит то, что ее однажды надевала Ева, а может и не однажды. Кто ее знает? Просто так мне проще принять действительность и чувствовать себя не вселенским злом, а просто собой. Той, которая периодически выпускает на волю своего черта и не жалеет ни о чем, даже если осознает, что поступает плохо. Именно поэтому я сегодня в ней, хоть она и слишком длинная мне.

Я завязываю спереди узел, слегка оголяя живот. Волосы собираю в тугой пучок, пару раз задевая пальцами шрамы от когтей Тома на виске и скуле.

Выхожу из дома. Воздух бьет в лицо, как из открытой духовки. Пахнет нагретой смолой, сухой пылью и… малиной. Черт… Даже отсюда из-за поворота, где ее не видно, я чувствую этот запах. Сладкий, густой, немного приторный, как сон, который помнишь, но не можешь повторить. Правда это бабушкины посадки.

Те побеги, которые мы высадили по весне с Колхозником, вряд ли дадут в этом году плоды. Хотя он утверждал, что это особый сорт, и мы обязательно соберем урожай и этим летом тоже. Богдан притащил в мою комнату какую-то лампу, а я исправно опрыскивала торф пульверизатором и уже через три недели, мы увидели первые листья. Мне не верилось, что из них что-то выйдет. Теперь наблюдаю высокие толстые побеги усыпанные шипами. Приседаю на корточки. Сглатываю удушливый ком моментально скопившийся в горле. Две спелые ягодки прячутся под широким листком. Они совсем не похожи на ту малину, которой засажен бабушкин сад. Они гораздо крупнее и немного другого цвета. Раздвигаю пальцами листья, считаю ягоды. Дыхание перехватывает. Перестаю считать, когда дохожу до двух десятков. Все-равно я не съем ни одной из них. Нельзя брать радость с того, что было посажено на двоих. Выпрямляюсь и делаю несколько шагов в направлении бабушкиного малинника. Эти ягоды я тоже не стану есть. Соберу их для мамы.