Книга Никому не говори, страница 11 – Марина Зимняя

Жалобный скулеж щенка разрывает мне сердце. Малыш плачет, скребя когтями о ржавый металл.

Серые сумерки давно сменила черная непроглядная тьма. Я раскапываю острым обломком шифера землю около фундамента. Ладонями выгребаю каменистый грунт, но бетонная стена не заканчивается. Кто знает, как глубоко залит фундамент. Мне кажется, я еще никогда в жизни так не рыдала.

Глупая! Глупая! Какая же я дура! Зачем заперла его?

Продолжаю рыть влажную от дождя землю. Щеночек скулит и плачет. Оседаю прямо на гравий, спиной опираясь на холодные шершавые блоки. Всхлипнув, вытираю руки об куртку. Тянусь к телефону. Не успеваю по новой набрать номер Германа. Дисплей загорается… Звонит мама.

Можно попросить колхозника привезти ключ! Мысль прошивает меня словно молния. Не отвечаю на звонок, генерирую в голове варианты решения этой проблемы. У него есть мотоцикл.

Как только попросить маму, передать ему ключ? Как объяснить это? В том, что он мне не откажет почему-то сомнений нет. Телефон перестает звонить. Затихший щенок, странным образом замолчавший ненадолго, вновь подает голос.

Перезваниваю маме, слушаю короткие гудки. Геру пытается дозвониться. Я ведь так и не сообщила ей, что я дома. Скорее всего она звонила мне, когда я была в дороге, но телефон на тот момент был разряжен. Обычно я сообщаю ей, когда прихожу домой, что со мной все в порядке. С третьей попытки, мне удается до нее дозвониться. В трубке тишина.

— Ма! Телефон был разряжен, — пытаюсь говорить, как можно спокойнее, отхожу на несколько метров от гаража. — Из головы вылетело! Я слишком спешила! Тренировка, потом…

— Джерен, — тихо произносит мама, по телу в тот же миг пробегают мурашки.

Молчу… Шестое чувство подсказывает мне, что скоро мама будет дома. Крупные слезы выступают на глазах, чертя две широкие дорожки по щекам. Они словно прокладывают русло, потому что последующие капли катятся теми же путями, обжигая щеки соленой влагой.

— Мам…

— Он умер дочка, — голос мамы звучит сипло и глухо.

Я слышу грохот пульса в висках и вой щенка за тяжелыми воротами гаража. Присаживаюсь на корточки. На миг мне кажется, что я проваливаюсь в пышную пуховую перину. Опираюсь ладонью о холодную землю. Нет… подо мной по-прежнему сырой гравий, и он твердый, а вовсе не пуховый. Я знаю, что она хочет мне сказать, но молчит. Она жалеет, что я не подошла к нему сегодня. А он ведь ждал…

— Мам, мне очень жаль, — шепчу я сдавленным голосом.

— Где Герман? Почему он не берет трубку?

— Он вышел прогуляться.

— Завтра прилетит папа. Я уже сообщила ему.

— Он что пойдет на его похороны?

— Да, Джерри… Мы же семья.

Совершенно не к месту мне хочется усмехнуться, но я сдерживаю себя. Мама очень страдала от того, что ее отец так странно вел себя все эти годы. Я так и не поняла, к чему была вся его принципиальность. Если в старости он не смог держаться своего мнения. Возможно, думал, что всю жизнь будет молодым и здоровым.

Деда съел рак поджелудочной железы. Мама говорила, что это один из самых болезненных и тяжелых раков. Последние два месяца он жил на обезболивающих, которые ему колола мама. У бабушки после Нового года случился микроинсульт, и мама выхаживала их обоих. Только бабушка пошла на поправку, а дед умер. Последние месяцы мама разрывалась между домом и поселком. Мне сейчас немного стыдно за то, что нередко обижалась на нее из-за недостатка внимания с ее стороны. Все закончилось. Теперь она будет дома. Странно, но мне почему-то не хочется этого…