Книга Бывшая кавказца. Верну в свой грешный мир, страница 39 – Иман Кальби

Он сидит рядом. Берет мою руку, переплетает пальцы…

— Грустишь?

— Нет, — вру я. — Просто… возвращаться всегда тяжело.

— Мы вернемся сюда, — говорит он просто. — Столько раз, сколько захочешь.

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза — темные, бездонные, любимые.

— Рустам, — решаюсь я. — А как же другие женщины? Ты говорил, у тебя были… есть?

Он чуть заметно хмурится.

— Были. Пока тебя не было. Но сейчас… — он притягивает меня ближе, целует в висок. — Сейчас я с тобой. И все мысли только о тебе, Алина.

Мне мало. Хочется гарантий, клятв, обещаний. Но я понимаю, что он не тот, кто раздает обещания налево и направо. Он просто делает.

— Я хочу съездить к маме, — говорю тихо. — После всего… мне нужно с ней поговорить. Объяснить. Просто… передышка.

Он молчит секунду. Потом усмехается.

— К маме? Хорошо. Я кстати положил асфальт к ее дому. Чтобы она не жаловалась, что дороги разбитые...

Я смотрю на него, раскрыв рот.

— Ты… что?

— Асфальт. К дому твоей матери. — Он пожимает плечами, как будто это мелочь. — Там у вас дорогая разбитая всмятку. По госпрограмме ремонт только через два года… Вот, решил проблему.

— Когда? — я не верю. — Мы же были на Мальдивах.

— Бригада работает, — усмехается он. — Я отдал распоряжение еще до отъезда.

Я молчу. В голове не укладывается.

— Рустам…

— Не благодари, — перебивает он. — Это мелочь.

Мелочь. Для него мелочь. Для меня — знак.

Я прижимаюсь к нему, прячу лицо у него на груди. И думаю: может, все будет хорошо?

Дорога и правда новая — ровная, черная, как смоль. Мама встречат прямо у подъезда, всплескивает руками.

— Алина! Доченька! — обнимает, целует, гладит по голове. — А я уж думала, когда ты приедешь! Худая какая! Кормили тебя там? Кормили? А я пирогов напекла, с капустой, как ты любишь…

Я захожу в дом. Все по-старому: та же мебель, те же занавески, тот же запах. И мама — родная, суетливая, встревоженная.

— Мам, — говорю я, когда мы садимся на кухне. — Ты… ну как тут?

— Хорошо, — она ставит чайник. — Даже очень. Ты представляешь, дорогу заасфальтировали! Прямо к дому! Говорят, по распоряжению какого-то депутата. А может, и не депутата, а просто добрых людей. Но так приятно!

Я улыбаюсь. Не говорю, кто это сделал. Потом скажу, позже.

— А Пашка где?

— Да на работе он, — машет рукой. — Устроился нормально, в охрану.

Я киваю. Это я знаю.

Паша приходит вечером. Обычный, улыбчивый, только в глазах — взрослая серьезность.

— Сестренка! — обнимает. — Рад, что ты приехала. А я тут… ну, норм все.

Мы сидим втроем, пьем чай с пирогами. Я почти забываю о тревоге. Думаю о нем все время. Он в Москву улетел в эти дни. Съезд какой-то партийный. Не хочу думать, что у него там в Москве, но мне кажется, он в том числе и точки поехал поставить во всех своих историях с другими…

Мама уходит спать. Остаюсь с Пашкой… Нам нужно обсудить случившееся… Он первым начинает. Словно бы оправдывается.

— Странно все с той историей вышло. Гарипов вдруг так легко отступил. Как будто ему сверху приказали. А кто в городе может приказать Гарипову? Только Юсупов…

Я замираю. Чайник в моей руке застывает на полпути.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — Паша пожимает плечами, — Гарипов — человек серьезный, просто так дела не разваливает. А тут — раз — и нет претензий. Будто кто-то сверху нажал. Я и подумал: может, твой Юсупов специально все подстроил? Чтобы ты к нему пришла? Я у ребят поспрашал. Они с этим Гариповым не враги, а наоборот, даже бизнес общий имеется…