Книга Развод. Цветущий сад, страница 19 – Яра Славцева

Мне нужно было вынести себя из этого дома без его организующей руки.

С утра шёл холодный дождь вперемешку со снегом. На крыльце образовывалась мерзкая серая кашица, коробки размокали по краям, Алина капризничала из-за потерянного единорога, Тимофей мрачно таскал книги и молчал так сосредоточенно, будто строил плотину.

Я бегала между комнатами, подписывала маркером коробки:

КУХНЯ

ТЕПЛЫЕ ВЕЩИ

АЛИНИНЫ РИСУНКИ

МОИ КНИГИ

ИНСТРУМЕНТЫ ДЛЯ САДА

Когда дошла до последнего, замерла.

Инструменты.

Мой старый секатор. Перчатки. Шпагат. Садовая лопатка с облупившейся синей ручкой. Пакетики с семенами, срок годности у которых давно вышел, а выбросить всё равно жалко. Маленькие таблички для рассады. Всё то, что в этом доме казалось милым женским чудачеством и теперь вдруг стало похоже на набор выживания.

Я осторожно сложила всё в отдельную коробку и подписала сверху:

САД. НЕ ТРОГАТЬ.

Эта надпись неожиданно успокоила.

Новый дом встретил нас запахом старой штукатурки, сырого дерева и пустоты.

Квартира была скромной: две маленькие спальни, проходная гостиная, кухня с облупившимся подоконником, ванная, в которой всё скрипело, и окна во двор. Не красивый двор. Обычный. С облезлой лавочкой, ржавой сушилкой для белья и тем самым куском земли за домом, который с первого взгляда больше напоминал обиду, чем участок.

Но воздух здесь был другой. Не нашпигованный дорогими освежителями, парфюмом и идеей статуса. Живой. Чуть влажный. Чуть земной. С запахом мокрой коры и дыма от чьей-то печки.

Пока грузчики таскали коробки, я вышла на задний двор.

Земля раскисла от дождя. Под сапогами чавкало. Старый сиреневый куст у забора действительно был запущен до одичания — длинные голые ветви, спутанные, как волосы после болезни. Смородина выглядела жалко. Но вдоль стены дома я заметила первое чудо: крошечные зелёные носы нарциссов уже пробивали землю.

Я присела на корточки. Вот оно. Самое упрямое свойство жизни. Никто не спрашивает у земли, хочет ли она снова весну. Ей просто дают шанс, и она идёт.

— Мам, — позвал сзади Тимофей. — Ты опять.

Я обернулась. Он стоял в куртке, капюшон наполовину съехал, руки в карманах.

— Что «опять»?

— Смотришь на грязь так, будто там сокровище.

Я улыбнулась.

— А вдруг там и правда сокровище?

Он подошёл ближе, посмотрел под ноги.

— Тут только слизни, наверное.

— Значит, будем договариваться со слизнями.

Он фыркнул.

— Это невозможно.

— Ты просто не умеешь.

Он постоял ещё немного и вдруг спросил:

— Ты правда сделаешь здесь красиво?

Я посмотрела на этот жалкий клочок двора, на мокрую глину, обломки кирпичей, старую сетку, первые нарциссы.

— Да, — сказала я. — Очень красиво.

Он кивнул так, словно решил мне поверить.

Вечером, когда дети наконец уснули среди коробок, я вышла во двор снова. Дождь кончился. Воздух стал прозрачнее. На мокрой земле блестели лужицы, в окнах соседнего дома горел тёплый свет, где-то за забором лаяла собака. Город дышал не парадным фасадом, а изнанкой — живой, усталой, настоящей.

Я взяла рулетку, блокнот и фонарик. Смешно, но, кажется, именно в тот вечер началось моё возвращение.

Не с конкурса.

Не с Влада.

Не с мести Борису.

Не с грандиозного озарения.

С рулетки. С грязи. С фонарика в зубах и мокрых коленей.

Я мерила участок шагами и записывала: