Книга Развод. 10 лет за измену, страница 4 – Ольга Гольдфайн

Я крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть лица гадалки. Лишь бы не чувствовать, как ее сальные, седые пряди волос щекочут обнаженную кожу.

Ирина начинает шептать.

Сначала тихо, неразборчиво. Ее губы почти касаются моего живота, прямо в центре нарисованного треугольника. Внутренности леденеют, сердце стучит через раз.

Я не понимаю ни слова — это не молитва, не привычный язык. Это какие-то гортанные, древние, пугающие имена, от звука которых кровь стынет в жилах.

Ее дыхание, обжигающе ледяное, проникает, кажется, под самую кожу.

Втягиваю голову в плечи, изо всех сил прижимаю ладони ко рту, чтобы не закричать в голос от парализующего ужаса.

Время словно перестает существовать. Оно замирает, растягивается в бесконечную, мучительную пытку.

Я не знаю, сколько лежу так — пять минут или целый час…

Резко распахиваю глаза, не в силах больше терпеть темноту, и давлюсь криком. По серому, покрытому глубокими трещинами потолку мечутся жуткие, уродливые тени, хотя в комнате было светло, когда мы пришли.

Из глаз горячим потоком текут слезы. В этот момент, слушая страшный шепот гадалки, меня накрывает осознание: я только что совершила самую большую, самую фатальную ошибку в своей жизни.

Я впустила в себя нечто темное.

Но отмотать время назад уже невозможно…

Шепот резко обрывается.

— Все, — сухо командует Ирина отстраняясь. — Вставай, поправляй одежду и возвращайся домой.

Подрываюсь с дивана, как ошпаренная. Морок спал, в теле какая-то удивительная легкость, от нее даже голова кружится.

Судорожно натягиваю футболку, застегиваю джинсы, чувствуя, как трясутся руки.

— Деньги вон туда, в шкатулку положи, — кивает на комод, тяжело дыша. — Сегодня или завтра все узнаешь. И если захочешь потом любовницу его извести, наказать — приезжай. Все сделаю. Только стоить это будет уже дороже.

Пячусь к выходу, опускаю смятые купюры в открытую деревянную шкатулку. — Нет, нет, спасибо. Я никому не желаю зла. Мне просто нужна была правда.

Ирина приспускает очки на кончик носа и смотрит на меня с откровенным презрением.

Презрительно хмыкает:

— Ну и дура. Они тебя с грязью смешали, смеялись над тобой, а ты, малахольная, даже плюнуть им вслед боишься. Ладно, твое дело. Адрес теперь знаешь. Приедешь еще не раз…

Я больше не могу слушать этот каркающий, потусторонний голос. Разворачиваюсь и буквально вылетаю из квартиры.

Бегу по темному, пропахшему сыростью и кошачьей мочой коридору так, словно за мной гонятся демоны. Дрожащими руками дергаю тяжелую входную дверь подъезда и вырываюсь на свободу.

В лицо ударяет ослепительное июльское солнце. На улице стоит невыносимое, душное марево, плавится асфальт, гудят шмели в палисаднике. Настоящее пекло.

Но как только я делаю первый вдох, мне кажется, что я глотаю колючий январский мороз.

Меня начинает трясти. Тело колбасит так, что зубы стучат друг о друга. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, но холод идет откуда-то изнутри. Прямо из живота.

Оттуда, где чернилами нарисованы эти проклятые треугольники.

Наташа сидит на деревянной лавочке около подъезда, закинув ногу на ногу, и беззаботно копается в телефоне. Увидев меня, тут же опускает телефон в сумку и вскакивает, вглядываясь в лицо.

— Ну как? — с жадным любопытством спрашивает подруга. — Сказала она, как любовницу зовут? И где эта стерва работает?