Книга Эндшпиль, страница 76 – Камила Соколова

— Прости, что загрузила тебя. Не знаю, что на меня нашло, – торопливо сказала она. – Продолжим?

Я молча вышел на улицу, обогнул машину и распахнул пассажирскую дверь. Мира испуганно и непонимающе смотрела на меня. Я протянул ей руку. Она секунду поколебалась, но все же вложила в нее свои дрожащие пальцы. Я потянул ее к себе. Сильнее и сильнее, пока она не вышла из машины. Тогда я обнял ее. Горло у меня саднило. Не хочу никого судить, обстоятельства бывают разные, но я бы никогда, никогда не поступил так, как ее отец. Никакие причины не заставили бы меня бросить детей. Семья для меня – самое важное, то, ради чего нужно жить. Может, поэтому я так и опекал Мишу, когда родителей не стало. Испугался, что и она может исчезнуть. Испугался, что разорвется единственная ниточка, удерживающая меня на плаву. Я бы не смог пережить еще одну потерю. Да, возможно я переборщил с этими следящими за ней трекерами и угрозами. Возможно… скорее всего, я был не прав, но как же я тогда испугался, что с ней что-то может случиться. Я бы пошел на что угодно, чтобы быть уверенным, что она в безопасности. Потому что для меня нет и не может быть ничего ценнее семьи.

Мире я не мог сказать о своих чувствах, страхах и о той ярости, которую испытал к ее отцу. Лишь прижал сильнее и гладил ее по спине. Чувствовал, как она часто дышала мне в грудь. Наклонил голову и прошептал:

— Ты ни в чем не виновата. Ты должна запомнить это. Слышишь, Мира?

Было страшно холодно. Я поежилась и открыла глаза. Целую секунду не понимала, где нахожусь, но потом вспомнила, что мы в буквальном смысле находимся в чистом поле. Машина застряла в грязи, и потому мы ночуем на заднем сиденье. Вообще-то мы не планировали спать, но после четырех утра сопротивляться сну становилось все трудней. Я взглянула на часы: пять тридцать. Уже начало светать. Роберт спал сидя, откинув голову на подголовник. Я устроилась рядом, прижавшись к его плечу; его рука обнимала мою талию. Вот уже вторую ночь его большая рука лежала на моем животе и прижимала меня к его теплому телу. Я чувствовала это, видела собственными глазами, но не верила. Не верила, что это вообще происходит со мной на самом деле.

Вчера, когда я рассказала ему то, о чем никому никогда не говорила, подумала, что провалюсь от стыда сквозь землю – оттого, что обнажила свои страхи и слабости. А когда он обнял меня, крепко и нежно одновременно, мне показалось, что он забрал часть груза, который я несла в себе столько лет. Мы не говорили. Слова были не нужны. Мы просто стояли в темноте, по колено в грязи, и наши тела, слившиеся в объятие, говорили вместо нас. Что-то случилось в тот момент. Что-то важное. Что-то, меняющее все. Я не могу определить это или описать, но мы оба это почувствовали, я уверена.

Я смотрела на спящего Роберта. Он был таким красивым, что у меня защемило сердце. Рассматривала его профиль и не заметила, как дотронулась до щеки. Когда он улыбался, вот здесь появлялась ямочка. Неглубокая, чуть заметная, но я знала про нее. Щеки его часто краснели от смеха или холодного воздуха, но я также знала, что во время игры румянец опускается к шее и держится долго, он заметен даже когда Роберт выходит из раздевалки после матча. А еще я знала, что его полные губы, сейчас сомкнутые, любят улыбаться. Провела по ним пальцем, представляя, каково это – коснуться их собственными, или почувствовать их на своей шее, или… Я отдернула руку. О чем я сейчас думаю? Это же Роберт, брат Миши. Я знакома с ним миллион лет и знаю, каким невыносимым он может быть, и на какие подлые поступки он способен. И я здесь, потому что моя задача – влюбить его и жестоко бросить. Но сейчас, глядя на его профиль, мне не хотелось причинять ему боль. Мне хотелось… поцеловать его.