Книга Магазинчик бесценных вещей, страница 78 – Лоренца Джентиле

Он обводит меня взглядом, просит объяснить ему, как она работает. Я пытаюсь сделать это, используя как можно меньше слов. Кажется, он понимает сразу, еще до того, как я начинаю рассказывать. И одобряет.

— То есть если мне нужны будут овощи… обращаться к тебе? – заключает он.

— Или лампочки, или контейнеры, или старые газеты…

— Пойдем, – говорит он. – Покажу тебе кое-что.

Он подходит к столу и берет в руку две окаменелые ракушки.

— Phylum Mollusca. Я нашел их в Тусции^[41], – объясняет он с гордостью. – Я хочу выбрать своей специальностью микропалеонтологию – раздел палеонтологии, изучающий микрофоссилии, но пока тренируюсь на том, что найду.

Он знаком показывает мне следовать за ним в коридор. В его походке есть какая-то поспешность, будто каждая секунда на счету и ему нельзя терять ни одной. Он открывает дверь в ванную, расположенную ровно над моей, но зеркально. В ванне лежат ящики для фруктов, а в них – мытые окаменелости.

— Вот чем я занимаюсь, когда не могу заснуть, – говорит он, как бы извиняясь.

Наконец мне открылись тайные причины его ночных хождений. Все эти окаменелости, инструменты, его образ жизни и манера держаться – все это так далеко от того, что я себе представляла… Я думаю про себя, что мы действительно не можем ничего по-настоящему знать о жизни других людей, пока нам не приоткроют дверь.

— Тебе бы заменить у ящиков дно на мелкую металлическую решетку вроде той, из которых делают клетки для маленьких животных, – предлагаю я. – Так дерево не будет гнить, а окаменелости будут быстрее сохнуть.

Его огромные глаза округляются еще сильнее, а губы расплываются в улыбке:

— Ты и муж, и жена в одном флаконе.

— Я привыкла полагаться только на себя.

Мне бы хотелось узнать его получше, узнать, что он ест на ужин, сколько времени проводит в душе, поет ли, в каких словах ошибался в детстве…

— То есть ты смогла бы поменять у ящиков дно? – спрашивает он.

— Вот этими самыми руками.

Несколько секунд мы просто молча смотрим друг на друга, а потом разражаемся смехом.

— Ладно, пойду я, – говорю я, поворачиваясь в сторону коридора.

Он колеблется.

— Хорошо, – произносит он наконец и провожает меня до выхода.

Мы останавливаемся на пороге. Я хочу спросить у него кое-что, но никак не могу как следует построить вопрос.

— Тебя привлекает вымирание? – формулирую я наконец.

— Меня привлекает эволюция и… точка невозврата. Это как отыграть назад жизнь человека, чтобы выяснить скрытые причины его смерти, а потом спросить себя: можно ли было в тот момент ее избежать? Меня интересует положительная сторона вопроса. То, что вопреки всему остается. – Он прерывается, возможно из-за моей реакции. – Тебе это, наверное, кажется странным.

— Вовсе нет.

То, что остается. Что же остается после катастроф? Наверное, только это, по сути, и имеет значение.

— Мне уже давно ничего не кажется странным, – спешу я добавить. – По крайней мере, с тех пор как я поняла, что люди считают странной меня.

— Понимаю. Давно это случилось?

— Когда мне было лет пять. Я тогда впервые увидела другого ребенка. До этого я и не представляла себе, что на свете существуют еще дети, думала, что мы с братом единственные.

Он кивает, поняв, что это долгая история.

Из окна кухни, которое видно сквозь приоткрытую дверь, проливаются лучи заката. Коридор наполняется янтарным светом, и бра на стенах превращаются в ракушки на вечернем пляже. По коже у меня пробегают мурашки.