Книга Книжный в сердце Парижа, страница 50 – Лоренца Джентиле

«В жизни я для него, он для меня. Он мне это сказал, поклялся на всю жизнь…»

Я чувствую себя камнем, чувствую себя солнцем, чувствую себя деревом. На мгновение я даже не понимаю, как меня зовут. Да, собственно, и не хочу понимать.

Мне кажется, я плыву в каком-то далеком измерении, безо всяких ориентиров.

«И с тех пор, как я заметила его, я чувствую, как в моей груди бьется сердце…»

Мы прошлись по множеству дорожек, пока не оказались в дальнем углу кладбища. Внезапно перед нами открылся надгробный памятник Эдит Пиаф, выполненный из темного мрамора и покрытый цветами. Он не такой внушительный, как я ожидала, но в нем все равно есть что-то притягательное. Юлия предложила всем спеть хором. И я присоединяюсь, даже не зная слов, но ничуть при этом не стесняясь:

— Та-ра-ра-ра, на-на-на, я вижу жизнь в розовом цвете…

Бен кладет на могилу букет красных роз. Мы поем, на этот раз во весь голос:

— Он говорит мне о любви, это простые, повседневные слова, и со мною что-то происходит…

Итак, я вновь оказалась в Париже, постоянно нарушаю правила без особой причины (например, перепрыгиваю через турникет в метро), а теперь могу вычеркнуть из списка желаний пение на улице, совершенно не заботясь о том, что подумают окружающие. Почему вообще считается, что на кладбище нужно хранить молчание из уважения к мертвым? Кто сказал, что им не нравится музыка? По словам известного астролога, чью статью я когда-то читала, тем, кто рожден под знаком Рака, нравятся песни о любви – я спою одну из них брату, когда вернусь. Может быть, я спою ему именно эту песню.

— Эдит… – Юлия склоняется над могильной плитой. – Я выражаю тебе свое почтение и смиренно прошу тебя разрешить мне исполнить одну из твоих песен.

Бен сжимает в воздухе кулак, призывая нас к тишине.

Мы замираем в ожидании. Ветер шепчет сквозь листву, издали доносится звук молитвы.

Я замечаю, что Виктор пинает камень, его лицо почему-то мрачнеет.

— Все хорошо? – шепчу я.

— Не волнуйся.

При всем желании, настаивать на своем тут точно нельзя. Кладбище – это свободная земля, где царит вечный покой, и право на уединение здесь сильнее, чем где бы то ни было. Я закрываю глаза: мне хотелось бы помолиться за брата, попросить у него совета, отдать свою жизнь в руки его неподвластной времени мудрости.

— Это она! – Бен торжествует, прерывая ход моих мыслей. Он указывает на маленькую птичку, защебетавшую на ветке рядом с нами. – «Пиаф» означает «воробышек». Эдит называли так, потому что она была очень худенькой. Она дарует тебе свое благословение!

Юлия с Беном ликуют. Я прикасаюсь к красным розам, чтобы слиться с этим чудом. Я тоже чувствую себя счастливой. Я ощущаю себя частью происходящего.

— А пойдемте есть мороженое и яблочный пирог? – предлагает Бен. Он знает одно место в Бельвиле^[51]. Похоже, что в романе «На дороге» Керуак и его спутники едят яблочный пирог со сливочным мороженым в любое время дня и ночи. Он берет Юлию за руку и устремляется к выходу. Мы с Виктором присоединяемся к ним.

— Я уверена, что Ноа нравятся наши песни, – говорит Юлия.

Мы целый час провели в пристанище смерти и только тем и занимались, что прославляли жизнь.

— Она приехала! – восклицает тем временем Виктор.

Он получил сообщение от Чарли: тетя ждет меня в книжном магазине. Чтобы ускориться, Виктор предлагает взять напрокат велосипеды возле Муниципалитета. Я не садилась на велосипед с тех пор, как мне сняли с него задние колеса, но времени терять нельзя. К счастью, место, где можно взять их в аренду, находится в двух шагах от выхода. Мы прощаемся с Юлией и Беном; Виктор говорит, что дорогу обратно он знает.