Книга Книжный в сердце Парижа, страница 120 – Лоренца Джентиле

Виктор встает и начинает танцевать, как и я, вращая запястьями.

— No llores, mi querida. Dios nos vigila. Soon the horse will take us to Durango^[86].

— Что за удар я услышал? Я чувствую жгучую боль в спине.

— Soon you will be dancing the fandango^[87].

Я думаю о событиях последних дней: как с бешеной скоростью мы мчались на велосипедах по Парижу, как лежали с Юлией на полу книжного магазина и фантазировали о Ноа, о нашем странном объятии на проводах Бена, о той энергии, которую я ощутила, когда поезд ушел в Милан без меня. Я представляю лицо Ходоровски, говорящего: «Это правильные перемены», вспоминаю, как Ванильная Мечта одержала победу, опередив соперницу на голову, как мы ели пирожные «макарон» на мосту Искусств, картины Аалока, прыжок через турникет в метро, оставленный на салфетке автограф Леонарда Коэна. Карту «Звезда». Еще неделю назад я так не думала, но теперь уверена, что единственная наша действительная обязанность – быть счастливыми.

«Посиди здесь, задержи дыхание. Может быть, я был не слишком сообразительным…»

Сейчас Виктор приблизится ко мне и возьмет меня за руку, но не просто чтобы пожать ее или куда-то меня увлечь, а чтобы притянуть к себе. Я брошусь на траву, и он сделает то же самое.

— Фабрицио Де Андре, – говорю я.

— Боб Дилан! – восклицает он в ответ.

Он кладет свою руку на мою, продолжая смотреть в небо.

— Я не убил человека, как поется в песне, – шепчет он, – но я тоже убегаю.

Виктор исповедуется, его голос от напряжения срывается на фальцет. В Дании живет его девушка, ее зовут Биргитта. У них есть общая дочь Аника, ей два года. Он срывает травинки одну за другой, не в силах продолжить рассказ. Созданный мною его образ рассыпается на тысячи мельчайших осколков. Я не отрываясь смотрю на облака.

— Почему же ты сейчас не с ними? – наконец решаюсь я спросить, не позволяя голосу дрогнуть.

Он не знает.

Мне представляется светловолосая девочка с большими, как у Виктора, глазами: она бродит по квартире в темноте, а за ней терпеливо плетется девушка с печальным лицом.

Я удивляюсь, как мало времени понадобилось моему разуму, чтобы создать другой портрет, приспособленный к новой реальности. Интересно, все ли возможно переосмыслить с такой же скоростью? Значит, вся та свобода, о которой рассуждал Виктор, была не чем иным, как бегством?

— Дело не в том, что я не хочу быть с ними. Я хочу. Но я должен найти собственный путь. Я ничего не могу предложить Анике, потому что не знаю, кем являюсь сам.

Я поднимаюсь и принимаю сидячее положение.

— Биргитта утверждает, что отец должен обеспечить семье порядок и безопасность. Но я сам живу в хаосе и не в состоянии упорядочить даже свою жизнь. На днях Биргитта, совершенно не интересующаяся литературой, прислала мне записку: «Если бы все по желанию смертных, судьбине подвластных, делалось, я пожелал бы, чтоб прибыл отец мой в Итаку»^[88]. Это слова Телемаха из «Одиссеи».

Отец – это Виктор. Так случилось по ошибке? Были ли они с Биргиттой парой до этого? Я чувствую себя так, словно падаю в пустоту, теряя всякие ориентиры.

— Я не умею быть отцом, – продолжает он. – Даже сыном быть не умею. Как можно учить кого-то тому, чего не знаешь сам? Я не хочу допускать ошибок, которые совершали со мной.

Я молчу, пытаясь собрать воедино разлетающиеся в разные стороны клочья реальности. Ладони у меня вспотели, ноги и руки затекли, сердце как будто окаменело. Виктор выглядит грустным и растерянным. Я не узнаю его и сама уже не помню, каким его себе представляла. Мне бы хотелось сейчас остаться одной, дома или в Париже. Не знаю где. Я растираю свои замерзшие голые руки. Температура воздуха упала. Окружающая природа внезапно кажется мне чужой. Слышен лишь бестолковый галдеж и пронизывающий ветер. Мне бы хотелось оказаться в безвоздушном пространстве и ни о чем не думать. К примеру, на больничной койке или в доме престарелых. Хорошо бы внезапно состариться и чтобы кто-нибудь заботился обо мне, как о новорожденном ребенке.