Книга Отец моего парня. Его одержимость, страница 16 – Ирина Серебрянская

— Я здесь, — сказал Максим в трубку. Голос изменился. Стал ниже. Твёрже. Почти смертельным. — Ещё десять минут. Ты слышишь меня? Десять минут, Саша. Держись.

— Он… он пьёт, — прошептала она. — И что-то принял. Я не знаю… он злой…

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, — ответил Максим. Это не было обещанием. Это было объявлением факта. — Дверь заперла?

— Да.

— Не открывай никому, кроме меня. Даже если Кирилл скажет, что это полиция. Даже если кто-то назовётся другом. Только мне. Слышишь?

— Слышу.

— Умница.

И она вдруг почувствовала — сквозь страх, сквозь холод, сквозь гул в ушах — что-то тёплое. Потому что он назвал её «умница». Не деточка, не девочка, не милая. Умница. Как равную.

* * *

Москва в час ночи — город, который принадлежит только тем, у кого есть власть и безнаказанность.

Максим никогда не злоупотреблял скоростью. Зачем? Его и так везде ждали. Но сейчас он выжимал из «Мерседеса» всё, на что тот был способен. Красный свет? Плевать. Камеры? Адвокаты разберутся.

Одна рука на руле, вторая — с телефоном. Связь не прерывалась ни на секунду. Он слышал её дыхание — прерывистое, частое, иногда всхлипы. И с каждым всхлипом внутри него закипала новая волна ярости.

Кирилл.

Сын.

Его собственная кровь, которую он растил один после того, как Светлана ушла, потому что «с тобой невозможно жить, Максим». Которому он дал всё — деньги, связи, лучшие школы, лучшие машины. Которого он прикрывал, когда тот в шестнадцать попал в полицию с кокаином. Которого он вытащил из клиники после первой передозировки.

И этот мальчик, которого он спасал от самого себя, — поднял руку на девушку. На неё. На Сашу.

«Трахаться с тобой хочу», — услышал он те слова, которые кричал Кирилл. Саша не знала, что он услышал. Но микрофон передал всё — и рычание, и глухой удар (и Сашин сдавленный крик). Максим чуть не раздавил телефон в пальцах.

Десять минут. Ему нужно было десять минут, чтобы доехать.

Никогда в жизни эти минуты не тянулись так долго.

Он влетел во двор высотки, бросил машину на газоне, даже не заглушив двигатель. В подъезд ворвался бегом — охранник у стойки вскочил, открыл рот, но Максим бросил на него такой взгляд, что тот сел обратно, даже не поздоровавшись.

Лифт. Долбаный лифт, который ехал, как черепаха. Он сжал кулаки, смотрел на номер этажа, который медленно, мучительно переползал с 5 на 6, с 6 на 7.

«Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, пусть она будет в порядке. Пусть я не опоздал».

Он не молился с двадцати лет.

Коридор. Длинный, с мягкой дорогой ковровой дорожкой, приглушённым светом и запахом дорогого освежителя. Максим нашёл нужную дверь — угловая, с медной табличкой. Не позвонил. Ударил кулаком так, что дверь задрожала.

— Открывай, Кирилл.

Тишина. Потом шаги. Пьяные, тяжёлые, сбитые.

Дверь распахнулась.

Кирилл стоял на пороге — растрёпанный, красные глаза, бессмысленная улыбка. Футболка в пятнах, джинсы расстёгнуты. От него разило виски и ещё чем-то химическим, резким.

— Пап? — удивился он. — А ты как…

Максим не дал ему договорить.

Он вошёл внутрь, схватил сына за грудки, приподнял — в полный рост, почти оторвав от пола — и швырнул в стену. Кирилл ударился затылком, охнул, сполз вниз. Мутные глаза пытались сфокусироваться.

— Ты охренел, пап? — пробормотал он.