Книга Последний вздох, страница 88 – Эмма Пиньятьелло

— Значит, так и будешь вечно бродяжничать? – настойчиво спросила она, когда молчание стало невыносимым.

— Я не могу иначе. Во мне есть эти… часы. И они тикают все громче и громче, чем дольше я задерживаюсь, и потом настает момент, когда выносить этот звон уже невозможно. Одни хотят белый палисадник и дом, другие – путешествовать и быть совершенно свободным. Кино и поп-культура убеждают нас, что для полноты счастья нужно первое, потому что обществу выгодно, чтобы мы все были заперты в своих маленьких пригородных крепостях с двумя с половиной детьми и «Седаном». Но это не для всех. И не для меня.

Он говорил ей не все. Она чувствовала это кожей, как мурашки.

— А твоя девушка знает, что ты используешь слово «заперты» для описания долгосрочных отношений?

— Она не моя девушка. У нас открытые отношения. Без обязательств.

— Невероятно.

— Я знаю, что ты хочешь стабильности. Знаю, ты всегда мечтала оставить свой след в мире и пустить глубокие корни, чтобы твой отец не мог их вырвать. Знаю, ты хотела бы взрастить свое семейное древо подальше от его, и знаю, что ничего не изменилось, хотя Джо больше нет. Так что я не жду, что ты поймешь меня, так же как я никогда не пойму до конца тебя.

Нелла сглотнула. Она знала, что времени мало, и дверца вот-вот откроется.

— Значит, если ты уедешь, то уже не вернешься?

— Да, должно быть так.

Короткий взвизг дрели, и дверца с грохотом рухнула на пол. И это было кстати, потому что он отвлекся и не увидел ее лицо.

Сердце колотилось как бешеное, но она не обращала внимания. Джетт достал из темной квадратной дыры айпад в коричневом кожаном чехле, из-за которого он был похож на старинный роман восемнацатого века, и нажал кнопку питания.

— Разряжен.

— Чтоб его. Ладно, зарядим в машине. Ставь быстрее дверцу, у нас мало…

Снаружи донеслись голоса.

Джетт резко выпрямился. Они уставились друг на друга.

— Что нам…

— Просто доверься мне, – прошипела она и, ни о чем не думая, шагнула к нему, обхватила за шею и притянула к себе. Не просто притянула – увлекла за собой под воду, под землю, вниз, в самую бездну, где не было света, где стирались все мысли и где он уже не помнил, кем он был до того, как ощутил прикосновение ее губ.

Вот только, конечно, ничего такого на самом деле не произошло. На Джетта ее чары просто не действовали.

Его вкус был вкусом запретного знания. И она была Евой, вкушающей горьковатую сладость яблока. Кофе и мята. Мятные леденцы из бардачка его машины. Кофе, в который он добавлял так много молока.

Она знала слишком много. И все же – слишком мало. В глубине души она ощутила острый укол вины за то, к чему принудила его, не оставив выбора, за ту роль, которую предписала ему в своих хитроумных схемах. И которую, надо признать, он играл весьма убедительно.

Джетт понял суть задания слету и даже яснее, чем если бы они проговорили все заранее, когда обсуждали взлом сейфа. Яростная отчаянность его поцелуя не уступала безрассудной требовательности ее губ. Словно кто-то до этого сдавливал ее легкие, но теперь она, прижавшись к Джетту и жадно глотая его страсть, могла наконец дышать, втягивать пряный запах кожи и гаража.

И это был не просто поцелуй. Оба понимали: сыграть нужно убедительно. Вот почему он поднял ее и усадил на стол. Вот почему она, сжимая пальцами его плечи, притянула его к себе, чтобы он, послушный ее желанию, спас ее, унес подальше от всего вот этого. А каково было бы пережить это все по-настоящему, в реальности, а не в этой симуляции желания? Притворство, напомнила она себе, когда он ткнулся подбородком в ее шею, и, выгнувшись, она обхватила его ногами, потеряв одну туфельку. Его губы обжигали кожу, но этого было мучительно мало, чтобы высечь огонь.