Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 74 – Татьяна Матуш

— Сочувствую… В участок обратились? По поводу вашей прискорбной утраты? Ага, вижу — не обратились. Отчего же, Ян Каземирович? Не верите в русскую полицию? Или тут иное что?

— Как можно, — я вскинул обе руки, — Я глубоко уважаю нашу полицию. Настолько, что даже не стал вас беспокоить по такому пустяку. Вор с деньгами и черновиками уже далеко, а бумажная волокита только отвлечёт вас от настоящего дела. Но если вы настаиваете — я напишу заявление. Сейчас?

— Всенепременно, господин Залесский, но чуть позже, ­— Медников поднял голову. — Ценю вашу деликатность, дел и впрямь много. Вот недавно, месяц как, Земляной банк ограбили. Крупную сумму взяли. Слышали, небось?

…Не только слышал но и видел. Даже обонял и осязал.

— И мазурики эти, верите-нет, Ян Каземирович, не придумали ничего лучшего, как дамские чулки на головы напялить!

— Дурачки, — согласился я. И даже не покривил душой. А что, умные что ли? Умные с чулками не заморачиваются, а просто кладут всех свидетелей наглухо. Дешево и сердито. И надежно, как швейцарский замок.

Медников снова уткнулся в бумаги, а у меня за шиворотом поселилась парочка беспокойных ежей.

— Вы говорите как образованный человек. Верно, учились? Диплом, небось, был в том же саквояже? Ну, да ничего, такие документы можно восстановить, а по полицейскому запросу еще быстрее. чем от частного лица. Учебное заведение назовете?

— Варшавский университет, историко-филологический факультет, — готовно кивнул я и сокрушенно улыбнулся, — Не окончил. Недостаток средств. С тех пор много читаю, самообразовываюсь. Руками работать не приходилось — бумаги превозмогал. А что до речи — в Ломже многие поляки говорят по-русски чисто.

Писарь скрипел стальным пером по плохой бумаге, резво и старательно, даже кончик языка высунул.

— Ваше?

Я едва не вздрогнул, настолько быстро и жестко прозвучал вопрос.

На столе лежала записка: лист для письма, оторванный без линейки, криво. Почерк — отдельная песня, две кляксы… и мне даже не было стыдно. Эту эпистолу я нацарапал на почте. тыкая общим пером в безобразно сухую чернильницу.

«Никак нет», — едва не вырвалось у меня. Едва успел прикусить язык. Надо бы все таки осторожнее со словами, а то сгорю как свечка.

— С чего бы вдруг?

— Да хотя бы с того, что повязали вас, господин Залесский, в аккурат на том месте и в то время, что обозначено в записке. Что вы там делали, позволите узнать? Поле, овсами засеянное, не Французский бульвар и не набережная. Ежели б вы художником назвались, тогда вопросов нет, вот вообще ни одного. На плэнеэр господин выехали, пейзаж писать… а литератор… хм…

Интересно, он издевался? Точнее, как именно издевался. Просто от скуки, или у этого волка на меня что-то было. Но что? Думай, голова, шляпу куплю. Приличную, а не это безобразие. И кок мерзопакостный состригу к черту!

— Гулял я. Дышал воздухом. Вечер выдался тёплый, хотел пройтись перед ночлегом. Хозяин трактира посоветовал посмотреть опушку — живописное место. Мысль обдумывал. На ходу, знаете ли, великолепно думается.

— В протоколе сказано, что вы сидели.

— Это запрещено законом?

— Помилуй бог, — Медников едва не всплеснул руками, — сидите сколько влезет… некоторые в аккурат в этих краях по три года… сидят. Природой любуются. Правда, эти из вольнодумцев, а вы ведь не из них, господин Залеский? На рандеву, кое назначил преступник, оказались случайно, и записка не ваша, я правильно понял?