Книга Мой дорогой дневник, страница 21 – Татьяна Абалова

Я ракетой добежала до выключателя и хлопнула ладонью по нему. Назад вернулась на тех же сверхскоростях и запрыгнула в кровать.

— Что случилось?!

Своей беготней туда-сюда я наделала столько шума, что насмерть испугала Санджая. Он стоял в дверях с посеревшим лицом. В свою очередь и я взвизгнула от ужаса, увидев фигуру в белом, и схватилась за горло, в котором бешено колотилось сердце.

— Дыши, Сия, дыши. — Заметив мое состояние, Санджай поднял ладони в успокаивающем жесте.

— Мне страшно, — просипела я. И добавила, когда смогла восстановить дыхание: — Поговори со мной, пожалуйста.

Думая, что Санджай сядет рядом, подвинулась, но он, включив ночник вместо люстры, устроился в кресле, стоящем у кровати.

— В моем доме тебе ничего не угрожает. — Он взял мои ладони в свои. Его прикосновение обжигало, но странное дело, действовало успокаивающе. — Завтра предстоит непростой день, и тебе нужно отдохнуть…

Санджай прервался, видя, что даже косвенное напоминание о дневнике вызывает у меня дрожь.

— Тише-тише. — Он привстал, потянувшись за покрывалом. Санджай был так близко, что я почувствовала, как пахнет его кожа. Сандал и что-то еще, незнакомое, теплое.

Поняв, что он собирается меня укутать, покраснела. Я совершенно забыла, что сижу перед мужчиной в одной пижаме.

— Какие сказки тебе рассказывала мама на ночь? — спросил он, откидываясь на спинку глубокого кресла.

На ум пришли совсем детские.

— Репка, Теремок…

Санджай улыбнулся, а у меня загорелись щеки. «Дура, что я несу? Какой теремок?»

— Это та, в которой медведь сломал дом?

Я открыла рот. Санджай знает наши сказки?

— Хочешь, я расскажу историю о чапати?

— О круглой лепешке? — уточнила я, приготовившись слушать легенду из какого-нибудь индийского эпоса. В этот момент я совершенно забыла о своих страхах. Для меня существовали лишь мерцающие глаза мужчины и его завораживающий голос.

«Где-то высоко в Западных Гхатах, на горе Анай-Муди, можно сказать, под самым солнцем, в таком отдаленном месте, куда и орел не долетит, а если и долетит, то упадет замертво от нехватки воздуха, жили-были старик с дочерью. Давно умерла жена старика, не выдержав тягот отшельнической жизни, и все небольшое хозяйство легло на плечи дочери. Отцу хорошо было рядом с ней: и чашу с водой поднесет, и одежду в горной реке постирает, и нехитрый обед приготовит. Но плохо было дочери рядом со стариком. Ему что надо? Совсем немного. Принять асану и медитировать, часами познавая себя. Пусть желудок не очень сытый, но кто сказал, что богам не угодна аскеза?

Не понимал отец, что дочь вошла в ту пору, когда природный зов сильнее дочерней любви. Желалось ей совсем не той жизни, на которую ее обрек неприхотливый родитель. Как бы ни была она хорошо воспитана, но приходили к ней странные сны, где творила она вещи невероятные, о которых и вслух-то сказать стыдно. Хотелось ей наяву услышать те ласковые слова, что шептали ночью мужские губы. А еще больше ей мечталось нянчить в руках плод той тайной любви.

— Доченька! Ты бы испекла чапати, — попросил старик, не выходя из позы лотоса, и приоткрыв лишь один глаз, чтобы другим продолжать созерцать себя. — А то все яйца да яйца.

Эх, знал бы он, как тяжело находить яйца в высоких скалах! Не раз дочь, оступившись, чуть не отправлялась к богам. А родитель, ох, совсем стариком стал, брюзжит, что надоели.