И потому тем же вечером, похлебав сваренную Агдой жидкую кашу из полбы («Без ГМО! — глумился внутренний голос. — Супер-пупер-эко-био!»), я решилась заговорить первой.
— Агда.
Севшая прясть старуха бросила на меня короткий взгляд, и я, приняв это за разрешение, продолжила:
— Где я?
— Ульрикстадир, — буркнула Агда. — Одаль бонда Ульрика.
Видимо, имение или хутор, или что-то подобное. И принадлежит тому самому бородачу в синем.
— Что со мной будет?
Старуха повела плечами.
— Будешь работать на бонда. Ты теперь тира.
Тира. Я помнила, что рабы у древних скандинавов назывались трэллами. А женская форма, выходит, вот такая?
— А ты, Агда? Тоже тира?
Лицо старухи вдруг сделалось непривычно жёстким. Я даже струхнула: уж не обидела ли её своим вопросом? Однако Агда лишь каркнула:
— Я лейсинг, — и с говорящей сосредоточенностью занялась пряжей.
Я же, в свою очередь, задумалась. Получалось, Агда не находилась в рабстве, но и внешность у неё не была похожа на скандинавскую — одни тёмные глаза чего стоили. Плюс та её фраза на чужом языке… Выходит, и у меня имелся шанс повысить свой статус?
— Агда.
— Что? — Теперь старуха не скрывала раздражения.
— Что это значит? — И я показала на место, где под нижней рубашкой прятался валькнут.
Агда выдержала паузу, явно решая, отвечать или нет, и уронила:
— Знак Хара. Знак смерти.
Хар? Высокий? Что-то знакомое… Один, что ли? Но ведь он покровитель мужчин, откуда валькнуту взяться у девушки-чужестранки? Или это моя наклейка так переменилась, став настоящей татуировкой? Да ещё это упоминание смерти… Вот же будет фокус, если именно из-за этой штуки я не погибла в водовороте Согне-фьорда, а оказалась здесь!
— Агда.
Старуха откровенно зыркнула в мою сторону, однако я не отступила.
— Мне надо говорить, Агда. Я плохо понимаю речь.
— Не хуже других, — проворчала старуха. Немного подумала и постановила: — Завтра. А теперь спи и не мешай мне.
И я, несколько успокоенная её обещанием, закрыла глаза.
Агда сдержала слово. На следующее утро она принялась знакомить меня с названиями всего, что было в доме. Я прилежно повторяла, стараясь запоминать, что — очаг, а что — котёл (с этими существительными я была незнакома и в современном норвежском). Да и те слова, которые знала, часто произносились не совсем так, как было мне привычно.
Затем старуха добавила глаголы. Прясть, толочь, мешать, ставить, разжигать — рутинный женский труд. Мы повторили «быстрее», «медленнее», «сильнее», «слабее», «идти», «бежать» — словом, всё, что приходило на ум неожиданно увлёкшейся Агде. А после моего дневного сна (я мудро старалась спать при любой возможности — ведь очень скоро это станет для меня роскошью) мы продолжили беседовать.
— Агда, кто ещё здесь живёт?
— Ульрик — хозяин, — принялась перечислять старуха. — Кельда — хозяйка. Ивар — сын. Бьорг — дочь. Даген…
Она не успела назвать, кем последний приходился хозяину. Входная дверь без стука распахнулась, и возникшая на пороге светловолосая девица властно бросила:
— Агда! Ступай на конюшню, да поживее! Свирепый захромал.
Мазнула по мне равнодушным взглядом и вдруг вгляделась, хмуря соболиные брови.
— Это та самая рабыня, которую нашли в море?
— Да, хозяйка Бьорг, — подтвердила Агда.
Ровно, без намёка подобострастия. Словно говорила с равной.
Однако девица на тон не отреагировала. Ещё секунд пять изучала меня с непонятным выражением настороженности, а затем, встряхнувшись, резко повторила:
— Живее, Агда!
И вышла — естественно, не закрыв за собой дверь.
Старуха задумчиво посмотрела ей вслед, затем на меня, однако странную сценку никак не прокомментировала. Вместо этого вытащила из-под лавки кожаный мешок и тоже вышла.
А я осталась одна: в недоумении и полная дурных предчувствий.
