Она была невелика и совершенно без окон. У противоположной стены я заметила широкую лавку и поняла, что на такой же лежу сама. Огонь же, как выяснилось, горел не на полу, а в обложенном камнями очаге прямо посреди комнаты. От него почти сразу пошло приятное тепло, и меня как будто стало меньше трясти.
А потом золотой свет заслонила всё та же тень, и я разглядела хозяйку этого места.
Агда выглядела не просто древней старухой, а настоящей Бабой-Ягой. Из-под красной косынки у неё во все стороны торчали клочья седых волос, морщинистое лицо было тёмным, словно печёное яблоко, а крючковатый нос украшала крупная бородавка. Да и взгляд чёрных, агатами блестевших глаз прожигал так, что мне даже в моём состоянии захотелось скатиться с лавки и затаиться под ней, как мышь под веником.
Угадав произведённое впечатление, старуха недобро осклабилась, демонстрируя единственный сохранившийся во рту зуб, и коротко велела:
— Снимай.
Что снимать? Зачем? Я ничего не понимала.
Агда ещё раз ругнулась, и сама взялась стаскивать с меня мокрое рубище.
— Нет! Вы что делаете?!
Конечно, у меня вышел жалкий сип, и, конечно, моё слабое сопротивление было полностью бесполезным и больше утомило меня, чем помешало старухе. Однако та всё равно разозлилась. Последним грубым рывком сдёрнула мою жалкую одёжку, рявкнула что-то злое да так и замерла, уставившись мне на грудь.
Я тоже поспешно опустила взгляд, позабыв прежде всего прикрыться. Тело как тело, только синяков и ссадин много.
А потом я тоже заметила это.
Прямо над левой грудью — маленький тёмный значок из трёх пересекающихся треугольников. Символ валькнут, переводная татуировка, которую я налепила буквально за день до роковой экскурсии по водам Согне-фьорда, проиграв Дашке абсолютно дурацкий спор.
— О-о-о, — протянула Агда, и её устремлённый на меня взгляд из сердитого стал задумчивым.
Затем старуха коротко кивнула каким-то своим соображениям и отошла в угол комнаты. Я же, спохватившись, сжалась и беспомощно обхватила себя руками в последнем жесте защиты.
Между тем Агда откинула крышку большого сундука, вытащила оттуда длинную светлую рубаху и метко швырнула её в меня:
— Одевайся!
Я не заставила повторять дважды. Вот только сил в руках было так мало, что запуталась в горловине и рукавах, и старуха, бурча что-то нелестное, помогла мне одеться. Затем распорядилась:
— Держись, — и, поддерживая за пояс, фактически перетащила меня на соседнюю лавку, где уже лежал тощий тюфяк. Я почти рухнула на него, и Агда незамедлительно навалила сверху два шерстяных одеяла и какой-то мех. Пробурчала:
— Лежи смирно, — и исчезла из поля зрения.
А я послушно закопалась под одеяла с головой и наконец-то закрыла глаза, которые начал раздражать даже неяркий свет очага. Нос уже был плотно заложен, в горле характерно першило.
«Господи, только не воспаление лёгких! — пронеслось в голове. — Я же умру без антибиотиков!»
А затем меня накрыло болезненное забытьё.
Я плохо запомнила следующие события. Мне было то безумно жарко, то столь же безумно холодно; голова разрывалась так, что не повернуть, из носа текло, в горло словно натолкали стекла. Агда то и дело подносила мне питьё: то подогретое молоко, то что-то сладко-медовое, то горькое до тошноты. Следила, чтобы я не скидывала одеяла, таскала на себе в угол, где стояло ведро с нечистотами — словом заботилась, будто это не она ругательски ругалась, когда меня притащили к ней.
