Книга После развода с генералом-драконом. Хозяйка чайной у Северных ворот, страница 57 – Нина Тимолаева

За дверями ещё шумел зал. Люди говорили, пересказывали, сплетали имена, делали выводы, спешили успеть первыми пересказать трещину, прошедшую по дому Эствудов.

Рейнар вышел следом почти сразу.

Он остановился в нескольких шагах. Не слишком близко.

Правильно.

Слишком поздно для близости без разрешения.

— Я не жду, что ты скажешь мне спасибо, — произнёс он.

— И правильно.

Снег ложился ему на плечи, не таял сразу. Лицо у него было бледным, почти жёстким от пережитого. Человеку бывает легче выйти в бой, чем публично отречься от собственной крови. Она это видела. И всё же не собиралась облегчать ему цену.

— Но это нужно было сделать, — сказал он.

— Да.

— Я сделаю больше.

— Сделаешь, — согласилась Аделина. — Потому что теперь речь уже не о тебе и не обо мне. И даже не о ней. Речь о доме, который ваш род годами держал на цепи.

Он опустил голову.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она устало. — Ты только начинаешь расплачиваться за то, что наконец понял.

Он принял и это.

Без спора.

Без защиты.

И, возможно, впервые за всё их время это было похоже не на слабость и не на позднюю жалость к себе, а на начало настоящего выбора.

Аделина спустилась по ступеням мимо него.

Карета ждала внизу, фонарь у кучера качался на ветру. Впереди её ждал дом, печь, синий огонёк, который всё ещё мог угаснуть, и город, ничего не подозревающий о том, насколько тонка нить под его зимой.

Но теперь у неё было главное.

Не тишина вокруг лжи.

А трещина в ней.

И эта трещина прошла по самому сердцу рода Эствуд.

Когда карета свернула к Северным воротам, город уже начинало заметать так, будто ночь решила одним махом стереть всё, что произошло в губернаторском доме.

Снег шёл густо, поперёк улиц, косо, зло. Не тот мягкий вечерний снег, который ложится красиво на карнизы и делает фонари уютнее, а настоящий северный — колючий, с ветром, с глухим воем в переулках, с белой мглой, которая съедает расстояние и заставляет человека идти ближе к стенам. Даже лошади упрямо мотали головами, будто не хотели в этот холодный напор.

Аделина откинула занавеску и сразу увидела: над её чайной белые фонари не просто качаются — дрожат. Свет в окнах был, но тусклее обычного. А у ворот, там, где днём всегда двигался поток людей и саней, уже чувствовалась не просто суета, а тяжёлое, насторожённое напряжение.

Что-то началось раньше, чем она успела вернуться.

Она едва дождалась остановки кареты, вышла в снег и тут же услышала, как кто-то зовёт её из-под навеса:

— Госпожа!

Нисса бежала к ней по заметённому двору, не замечая, что снег набивается под подол и в сапоги. Щёки у неё были белее обычного, глаза горели так, что Аделина поняла всё ещё до слов.

— Что случилось?

— Печь, — выдохнула Нисса. — И ветер. И люди у ворот говорят, что такого в начале зимней полосы ещё не было. А Томас велел сразу вас звать, как только карета покажется.

Они вошли в чайную.

Тепло в зале ещё держалось, но уже не так уверенно. Не домом — усилием. Словно всё, что ещё недавно дышало живым жаром, теперь приходилось удерживать руками, плечами, дыханием. У печи стоял Томас, рядом — двое караульных, мокрых от снега. На столах больше не было вечернего покоя: карты, свечи, два пустых чайника, куски мела, широкая доска для записей. Дом уже не ждал гостей. Дом собирался держаться.