Книга Охота на сокола. Генрих VIII и Анна Болейн: брак, который перевернул устои, потряс Европу и изменил Англию, страница 240 – Джон Гай, Джулия Фокс

Ей не составило труда догадаться, кто были двое из этих троих. Норрис, который, по ее мнению, мог оговорить ее, уже был в Тауэре, и она знала об этом, впрочем, как знала она и о Марке Смитоне. В ответ на ее тревожные расспросы о местонахождении брата Кингстон заверил ее в том, что видел его утром «до обеда при дворе» и что он оставался в Уайтхолле. Это было неправдой, поскольку Джорджа и Норриса доставили в Тауэр в тот же день несколькими часами ранее¹⁰. Она боялась за мать, которая, как ей казалось, могла «умереть от горя», и тревожилась за Элизабет Браун, у которой из-за переживаний за Анну «ребенок перестал шевелиться в животе». Судя по всему, она не знала, что Элизабет Браун тоже дала показания против нее¹¹.

Затем Анна спросила Кингстона, может ли она рассчитывать на справедливый суд, прежде чем умрет. На это констебль лицемерно заметил, что иначе и быть не может, поскольку «даже последнему бедняку король не отказывает в правосудии». На этот раз в раздавшемся в ответ смехе звучал сарказм: она слишком долго находилась рядом с Генрихом и знала, как может действовать ее супруг. Через день или два она вернулась к этой теме. «Я добьюсь справедливости»,– заявила она. «Можете не сомневаться»,– заверил ее Кингстон. Полная решимости, она произнесла: «Если кто-нибудь обвинит меня, на все обвинения я могу сказать только “нет”, и у них не будет свидетелей против меня». Анна и не догадывалась, что приготовил для нее Кромвель¹².

Более всего Кромвель хотел получить от Анны сведения о других лицах, которых можно было изобличить, а также новые примеры ее опрометчивых речей и подтверждения того, что случаи, о которых он был наслышан, действительно имели место. Только так он мог приобщить их к делу и использовать в качестве основания для предъявления обвинений более широкому кругу лиц. Анна не заставила себя долго ждать. Напуганная отчаянным положением, в котором она оказалась, и неожиданностью всего случившегося, Анна не могла собраться с мыслями и без конца говорила, иногда путаясь, сбиваясь и «лепеча что-то бессвязное». Уже допуская саму вероятность того, что Смитон и Норрис могли быть арестованы, она, в сущности, соглашалась с тем, что дисциплина в ее личных покоях была слишком свободной, а сама она вела себя довольно легкомысленно. Она даже иногда шутила по этому поводу. Однажды она поинтересовалась у Мэри Кингстон, стелет ли кто-нибудь постели узникам, и, услышав, что здесь это не положено, ответила каламбуром. Она обыграла два похожих слова pallet (от англ. тюфяк, соломенная кровать) и ballet (от англ. баллада). Сочинение баллад – так в Средние века назывался жанр куртуазной поэзии – было популярным развлечением при дворе и нашло отражение в Девонширской рукописи. Стихотворениями такого рода прославились ее брат Джордж и Уайетт. В итоге получилась грустная шутка: «Теперь постели им стелить некому, зато есть время сочинять баллады»¹³.

Не в силах остановиться, она сообщала все новые и новые подробности, дополнявшие картину свободных нравов при ее дворе. В среду 3 мая она сама рассказала миссис Коффин о двух злополучных эпизодах с Норрисом и Уэстоном, тех самых, которые спровоцировали всю ситуацию и о которых до этого от своих шпионов знал только Кромвель. Получить подтверждение от самой Анны, в ее собственном пересказе, из ее собственных уст – Кромвель и мечтать не мог о такой удаче. Она поведала и о случае с Марком Смитоном, однако не упомянула ни слова о Уильяме Бреретоне. Быть может, она не знала, что он тоже арестован? А возможно, ей просто не о чем было рассказать?¹⁴