Книга Деспот, страница 35 – Арина Арская

Она тут же направляет дуло на него и скалится:

— Замолчи!

— Милая, остынь, — едва слышно говорит он, вновь привлекая внимание отчаявшейся гостьи. — Ты не в себе.

Поджимаю губы. Мужчины! Ты не успокаиваешь разъяренную бестию, а подливаешь бензин в огонь ее злобы. Нельзя говорить женщине в истерике, что она не в себе. Ни в коем случае! Она вновь направляет пистолет на меня, когда я делаю тихий вздох.

— Анжела, — я сглатываю кислую слюну, — я заслуживаю последнего слова перед тем, как ты прострелишь мне голову и мои мозги растекутся по подушке?

— Анжела, — встревает мирон Львович, привлекая к себе внимание.

— Заткнись! — взвизгивает и хмурится, повелительно качнув пистолетом. — Говори.

Вижу по тени в глазах, что она живо представила окровавленные ошметки мозгов на шелковой наволочке. Нажать на курок большого ума не надо, но столкнуться с уродством смерти — очень страшно. Мирон Львович косит на меня встревоженный взгляд, когда я медленно и без резких движений сажусь, прижимая одеяло к голой груди.

— Не двигайся! — рявкает Анжела.

На самом деле, мне страшно, но в момент стресса я могу удивить. Да и после потери невинности на дубовом столе я выжгла рыданиями все эмоции дотла, и мне близок гнев Анжелы.

— Согласись, веер кровавых брызг и кусочков мозгов на дорогих обоях будут выглядеть красочнее, чем просто подушка в крови, — я слабо улыбаюсь. — Это будет отпечаток твоей ярости. Часть крови обязательно попадет на лицо Мирона Львовича, и он на всю жизнь запомнит этот момент. Поэтому я села, чтобы тебе было удобнее стрелять. Теперь, — закрываю глаза, — нажимай на курок, Анжела, — касаюсь переносицы, — и постарайся попасть вот сюда. Это важно.

Во всех подробностях представляю предстоящие похороны. Мама плачет, а бледный папа поджимает губы, скользнув взглядом по моему восковому лицу. Если присмотреться, то можно увидеть неровность на гладком лбу у переносицы: работники морга плохо замаскировали входное отверстие от пули. Руки бы им оторвать.

— Чокнутая сука… — шепчет Анжелика.

— Можешь подойти ближе и приставить дуло ко лбу.

Я лежу в гробу в голубом ситцевом платье и почему-то зеленых босоножках. Под тенью тополя в стороне ото всех стоит Мирон Львович в черных костюме и рубашке и мрачно наблюдает за похоронами. Он помнит брызги крови на своем лице и мои раскинутые руки на кровати. Это он виноват в моей смерти, и ему бесконечно жаль глупую и наивную секретаршу, а еще он осознал, что любил меня, но поздно. Я мертва.

— Стреляй, — упрямо говорю я.

Фантазия о похоронах получилась живой, драматичной и отчаянной. Сколько сплетен будет! Сколько слез! Настоящая трагедия. Вот поэтому мне нельзя пить. Меня переклинивает. На первом курсе на посвящении после нескольких рюмок коньяка, на который меня уговорили одногруппники, я решила срезать волосы в туалете. Девочка с параллельного потока отобрала маникюрные ножницы и назвала дурой. Я так тогда обиделась, ведь я посчитала, что мне пойдет стрижка под мальчика, но затем меня вывернуло, и я оставила эту идею на потом.

— Анжела, — ласково и с хрипотцой говорит Мирон Львович. — Милая моя…

Даже я бы купилась на его лживую улыбку и проникновенный чувственный голос. Анжела всхлипывает и отшвыривает пистолет на матрас, отскочив к стене. Мирон Львович коршуном бросается к оружию и с тихим щелчком вынимает магазин, который откидывает в сторону. Он уверен в своих действиях, словно не в первый раз держит в руках пистолет. Прямо опасный гангстер.