Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 85 – Арина Арская

— Ну, а вы как хотели? Чтобы получить дедушкины денежки и дедушкину недвижимость, вам придётся очень постараться.

— И поэтому вы с дядей перестали стараться?

— Мы с дядей… — я хмыкаю, — позволяем дедушке чувствовать себя невероятно важным и суровым стариком, у которого всё ещё есть власть в семье.

Вновь тишина, но в этой тишине уже нет того напряжения, которое могло разрушить нашу близость с сыном.

В этой тишине есть освобождение и облегчение.

Да, впереди грядёт развод, новые скандалы с Пелагеей. Её истерики, капризы, её требования в сторону сыновей, чтобы они не общались со мной, но… эти десять минут минут моей честности определили моё будущее, в которо я не потеряю младшего сына.

И опять для этого будущего постаралась совершенно посторонняя женщина. Мама Наташи.

Я похрустываю шейными позвонками, запрокинув голову.

— Надо бы сказать спасибо бабульке.

— За что? — обиженно бубнит Илья.

— А за то, что заперла тебя, — постукиваю затылком о полотно двери. — Так бы ты убежал бы, как твой старший брат, с криками, оскорблениями и жуткой обидой на меня.

— Я одного не понимаю, — задумчиво вещает мой сын. — Как я позволил им себя сюда затолкать и запереть?

— Рядом с некоторыми женщинами вообще мало что понимаешь, — накрываю лоб рукой и немного зажмуриваюсь.

И почему-то опять вспоминаю поцелуй с Натальей в саду. Её злые, смелые губы. Её вкус — неожиданный, горьковатый от чая. Её руки на моих щеках — тёплые, сильные, решительные.

Я краснею, как мальчишка. Жар разливается по шее, по щекам, поднимается к ушам.

А затем чуть не подпрыгиваю к потолку, когда в коридоре появляется мама Наташи с подносом в руках.

Очень надеюсь, что в полумраке коридора она не замечает моего сурового мужского смущения.

Она идёт бесшумно, в мягких домашних тапочках.

В руках у неё старый деревянный поднос: дымится кружка с чаем, а на маленькой белой тарелочке лежит печеный пирожок. Чую ваниль, корицу и вишню.

— Маркуша, я тебе чаёк принесла, — воркует она, и в её голосе столько домашней, неуёмной нежности, что у меня вновь встает в горле ком. Какй я чувствительный стал. — И пирожок с вишней. Это Леночка сегодня испекла.

— Ну, обалдеть, — ворчит в чулане мой сын. — Тебе — чай с пирожком, а меня — в чулан.

— И тебе чай налью, если готов извиниться, — строго, но с хитринкой в глазах заявляет мама Натальи. Она ставит поднос на низкую тумбочку рядом со мной. — Передо мной, Наташей и нашей Леночкой. И за грубость. И за хамство. И за то, что ворвался к нам в дом с угрозами.

Я смотрю на кружку. Пар от неё поднимается тонкой, дрожащей струйкой.

— Спасибо, — говорю я, и голос мой звучит с неожиданно честной благодарностью.

Мама Наташи удаляется обратно на кухню, оставляя за собой шлейф тепла, терпких запахов лекарств с мятой.

Я беру кружку. Делаю маленький глоток. Чай крепкий, сладкий с приятной кислинкой лимона. Он растекается по горлу тёплой, успокаивающей волной.

Теперь я точно знаю, что все будет хорошо.

— Пап, — снова раздаётся голос Ильи. — Маме этот ваш… поцелуй почудился? Она опять все приукрасила?

Я отставляю кружку на пол. Смотрю на пар, который танцует в воздухе.

— Нет, не почудилось. И знаешь, Илья, — делаю последнее честное признание сыну, — меня очень давно так не целовали. Сейчас скажу прям как старик, но… — улыбаюсь, — я опять был молодым.