Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 69 – Арина Арская

— Дедуля точно влюбился. Просто он ещё не догадался.

— Мам… — наконец подаёт голос сын.

— Милый, — говорю я, неловко улыбаясь, — это дети. Они живут в своём мире и часто… фантазируют то, чего на самом деле нет. И Дениска подтвердит, — киваю я на Дениса, пытаясь найти поддержку, — что девочки любят действительно фантазировать.

Дениска откусывает от шоколадного эклера внушительный кусок и сосредоточенно жуёт. Когда Костя на него напряжённо смотрит, он пожимает плечами и бубнит, глядя в тарелку:

— В любви я ничего не понимаю,но дедушка, правда, себя ведёт очень странно. И он начал себя странно вести, как только появилась наша няня.

Он выбрал сторону сестёр. В очередной раз.

— Это и есть любовь, — говорит Ира, откидываясь назад на стул и для убедительности скрещивая руки на груди. — Что тут ещё понимать?

Сын издаёт звук, средний между кашлем и смешком. Он отводит взгляд, пытаясь скрыть улыбку, но у него не получается.

— А ты к нам в гости придёшь? — спрашивает Маша, с надеждой вглядываясь в лицо Кости. Она хватает его за футболку своими липкими пальчиками. — Мы тебе покажем дедулю и покажем нашу маму. Наша мама очень красивая, и тебе понравится.

— Дедуля не разрешит, — мрачно констатирует Денис, проглатывая пережёванный эклер. — Не разрешит прийти дяде Косте.

Маша хмурится, а Ира вскидывает руку, привлекая к себе внимание.

— Тогда пусть придёт, когда не будет дедули!

— Его не бывает дома с девяти часов утра, — тихо, будто отчитываясь, говорит Денис. — До одиннадцати вечера.

— Придёшь? — Маша тянет моего сынв за футболку. — Придёшь, дядя Костя? Завтра в гости?

Он смотрит на её сияющее, заляпанное мороженым лицо, на её серьёзные бровки, и я вижу, как он тает. Понимаю это по тому, как уголки его губ поднимаются, как теплеет взгляд.

Он медленно кивает.

— Хорошо. Приду.

А потом растерянно, в полном замешательстве смотрит на меня и жалобно, почти по-детски, говорит:

— Мам, ну я просто не могу ей отказать.

— И Маша это знает, — делаю последний глоток какао и строго смотрю на Машу. — Манюнь, прекращай.

Манюня в ответ со вздохом приваливается к груди Кости и отвечает голосом, полным невинной хитрости:

— Это же твой сыночек. И поэтому я хочу с ним дружить.

— Какая же ты хитрая, — не могу удержаться от улыбки. — Такая мелкая, а уже так всеми вертишь.

— Но если дедуля об этом узнает, — предупреждает Дениска деловито, вытирая рот салфеткой, — то будет ругаться.

— Пусть поругается, — Ира отмахивается, а потом прищуривается, и в её глазах вспыхивает та же хитрая искорка, что и у Маши. — Вдруг поругается… и поцелует няню?

Костя давится воздухом и начинает кашлять.

— Дядя Костя, — Маша хватает со стола салфетки и протягивает моему сыну, — ты тоже нашей маме понравишься. — Нам понравился.

Я поправляю одеяло на груди Марины. Оно пахнет той больничной чистотой, в которой угадывается острые нотки хлора. Мои пальцы осторожно выравнивают складки.

— У мамы твоей всё хорошо, — шепчу я в её бледное, восковое лицо.

Шепчу, потому что в этой комнате, наполненной тихим писком и гудением аппаратов, обычный тон кажется очень неуместным.

— И у твоего отца тоже. Внуки сегодня с ними побыли. Твои родители немного успокоились.

Я касаюсь её щеки ладонью. Кожа прохладная, гладкая, как мрамор. Но под ней — жизнь. Я в это верю. Должна верить.