Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 59 – Арина Арская

— Ладно, не злись, бука…

Маша смеется и на цыпочках шагает к креслу у окна, когда она проходит мимо меня, то кидает на меня раздраженный и напряженный взгляд, но и я теперь отвечаю ей… презрением, которое все же вырвалось из меня спустя десять лет.

Она тайно морщится мне, будто уловила запах гари, и плюхается в кресло, грациозно закидывая ногу на ногу. Ее поза — милый и наивный вызов.

— О чем мы все втроем должны поговорить? — Маша поднимает взгляд на Славу. — Неужели, — она беззаботно смеется и смотрит на меня, — ты наябедничала на меня?

Слава отходит к окну, его плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Он смотрит в сад.

Солнечный свет режет глаза, но он не моргает. Я чувствую его боль — глубокую, старую, как будто кто-то разбередил рану, которую мы оба годами старались не трогать.

Он медленно разворачивается. Его лицо — каменная маска, только легкий тик дергает уголок глаза.

Маша сидит в кресле и смотрит на него. В ее глазах — не беспокойство, а липкий, актерский испуг.

Она играет. Играет роль любящей жены, которой небезразлично, о чем тут шепчутся её муж и его бывшая.

— Милый? — голос её звенит фальшью.

Слава смотрит на неё. Молчит. Собирается с мыслями.

— Я никогда не считал Карину плохой матерью, — говорит он наконец. Голос низкий, мрачный, будто из-под земли. — И мне больно это слышать. Больно осознавать, что ты все эти годы видела в нашей семье именно это. Что мать якобы бросила детей.

Он касается лба пальцами, на мгновение закрывает глаза, будто пытаясь стереть эту картину. Затем снова смотрит на Машу. Его взгляд — обнаженный нерв.

— Если тебе было так тяжело, — он говорит ещё тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте — угроза полного молчания, окончательного разрыва, — если ты так нервничала, если тебя так бесили мои сыновья, и если ты считала, что Карина их скинула на тебя… то почему ты молчала об этом? Все эти десять лет. Почему не сказала мне? Ни разу. Не была честной. Уж это мы должны были обсудить.

Маша вздрагивает. Её сладкая маска трескается, на секунду в глазах мелькает настоящий страх. Но она тут же подбирает упавшую личину.

— Славочка, милый… — она слабо улыбается, голос её становится елейным, слащавым. — Я просто вспылила на кухне. Я так не думаю, честно. Просто нервы… сдают. Ты же знаешь, какое это было время. Но я люблю мальчиков. Я рада, что была с ними в таком важном возрасте. Я…

Она замолкает под его пристальным взглядом. Он не верит. Не верит ни одному её слову. Видит ту самую ложь, которая годами копилась между ними, как тина в протухшем пруду, который раньше был красивым и уютным.

— Не ври, — его голос срывается на хриплый, отчаянный шёпот, граничащий с криком. — Не надо сейчас лгать, Маша. Будь честной. Хоть раз в жизни. Пусть это будет уродливо. Пусть это будет гадко. Но скажи правду. Я хочу её услышать.

Я смотрю на Машу и понимаю — она не сможет. Нет в ней той смелости, что сегодня, здесь, в этой библиотеке, ненадолго вспыхнула в нас со Славой. Нет сил признаться в той ненависти, что она всё это время таила к моим сыновьям, к нашему прошлому, ко мне.

Она переводит на меня жалобный взгляд. В уголках её глаз вспыхивают искусственные слёзы.

— Карина, милая… — она шепчет, и голос её дрожит так правдоподобно, что на мгновение я чуть не верю. — Прости меня, пожалуйста. За то, что я наговорила тебе грубостей. Эта неделя… она была такая сложная для меня. Да, я знаю, что обидела тебя. Мне очень жаль. Я не хочу быть для тебя врагом. Если тебя так задели мои слова… тебе стоило сразу сказать мне. Мы бы всё обсудили.