Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 83 – Арина Арская

— Я боялся твоей смерти, и буду бояться, — наконец, говорит он. — Каждый день я боялся и ждал того, что тебя больше у меня не будет, и… я тоже решил, что моя любовь к тебе должна стать другой.

Та любовь, которая нас свела и с которой мы родили детей, оказалась бессильной перед твоей болью, криками и тем, что ты в какой-то момент не могла встать с кровати.

Прикусываю кончик языка.

— И да, черт возьми, я был согласен с тобой, что я был всю эту боль прожить с тобой, — он усмехается, — не чужие люди, а я. Влюбленность, страсть… им не место там, где умирает твой дорогой человек, но… страх все равно победил, Надя.

И если ты злилась, что я буду жить, то мне казалось, что ты меня бросаешь. Что ты предавала меня, уходила от меня. Будто ты отказывалась от меня, от жизни, и за твою слабость… и за то, что ты сдалась… а ты сдалась, Надя… я будто перегорел, когда ты в очередной раз отказалась выйти на улицу и просто подышать со мной свежим воздухом и выпить горячего кофе со мной на крыльце, как мы это любили раньше делать. Я понимал, что тебе не до свежего воздуха и что все болит, что тебя тошнит, что голова кружится, но именно этот день стал началом нашего конца. Ты будто отказалась от меня.

— Возможно, так и есть, — сипло отзываюсь я. — Меня раздражали твои попытки меня взбодрить.

Ты будто издевался. Я хотела не твоей борьбы, не твоей надежды и не твоего лживого веселья, а жалости. Я хотела твоей жалости, и в тот день я приняла, что умру, и поэтому все стало неважно.

Кофе, свежий кофе, твоя пустая болтовня, твои руки… Наши дети… — закрываю лицо руками, — я-то на эту операцию согласилась, чтобы ты уже, наконец, отстал от меня с увещеваниями, что мы найдем выход… Я тебе не верила… — мой шепот становится тише, — не верила. Если тогда не верила… то как мне сейчас поверить? Миша… — у меня все щеки мокрые, — любить для нас это… теперь это наказание. И для меня, и для тебя.

Он молчит, и я знаю, что он сейчас и сам в себя больше не верит. Он усомнился в своей любви, в своей силе и в своей вере.

— А если мы поверим? — тихо спрашивает Костя, который, как и Оксанка, не спит.

— Мы же поверим, Оксана? — тихо и решительно спрашивает Костя.

Оксана садится и в предрассветном полумраке яростно кивает, а после включает ночник и торопливо сползает с моей больничной койки на пол.

— Милая, ты можешь уже и поговорить с нами, — вздыхает Михаил.

А я в его сторону не смотрю, потому что опять разрыдаюсь при взгляде на него. На такого мрачного и любимого.

— Она дала обещание, — вздыхает Костя.

— Да что ж такое… — в яростном отчаянии рычит Михаил, поднимается на ноги ишагает к текстильной корзине, в которую Римма закинула мои порезанные Оксанкой вещи. — Что у нас за дети такие?

— Хорошие дети, — бурчит Костя и садится.

— Я не сказал, что плохие, — Миша оглядывается на сына.

Не со злостью он смотрит на него, а с благодарностью и бесконечной отцовской любовью.

Возможно, наш разговор дети не должны были услышать, но ведь они — часть нас самих. Главная часть нашей жизни, в которой все пошло наперекосяк.

— Оксана, — Миша строго обращается к дочери, которая собирает с пола листы бумаги. Показывает ей мою обрезанную юбку из кремового атласа. — Вот эта юбка маме подойдет?