Книга Предатель. В горе и радости, страница 13 – Арина Арская

— Уходи, Ляль, — вдыхаю я и тушу окурок в пепельнице. — Я скоро вернусь.

Можно, конечно, рассыпаться в оправданиях, что я не звал Веру, но нахуя, если это ничего не изменит?

Я все равно останусь козлом, уродом, мерзавцем и негодяем, который трахался на стороне.

Сгорел сарай, гори и хата.

— Мне повторить? — сую в зубы новую сигарету.

Щелкаю зажигалкой.

Вера возвращается ко мне на подлокотник и печально вздыхает.

— Я сейчас спущусь, дорогая, — бросаю зажигалку на столик. — И дверь за собой закрой.

Иначе я не могу. Холодные слова сами вылетают, будто я хочу специально усугубить ситуацию.

— Ты должна уйти, — тихо отзывается Ляля, — это неуважительно к нашей семье, — смотрит на меня с вызовом, — или мне позвать наших детей, чтобы ты их познакомил со своей потаскухой?

— А такая сцена с детьми и скандалом, — тихо и холодно отвечает Вера, — будет очень уважительная? Лилия, мы ведь взрослые люди, верно? — пауза. — И мне… я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, но раз твоя жена в курсе, — кладет руку на живот, — то мне надо что-то вам сказать.

Глава 10. Десять из десяти

Смотрю на Веру, и смеюсь, выдыхая толчками дым изо рта и носа. Ляля тоже смеется. Тональность нашего смеха одинаковая.

Недоумение и отчаяние.

Если люди смеются на поминках, то только так. На грани истерики.

— Ну, — Ляля прижимает пальцы к губам, — вы пошли прямо-таки по банальному сценарию. Беременна? — смотрит на Веру. — Чего ты, сука такая, ждешь?

Закрывает дверь и делает шаг.

Ух, она прямо пантера в этом скромном черном платье и узких перчатках.

— Поздравлений? — вскидывает бровь. — У нас тут похороны, а ты, Вера, любовница. И ты уж прости, но мозгов должно хватить, что такие новости стоит придержать при себе.

Тушу очередной окурок.

Видимо, женские дрязги — это очень важно, но они во мне будят не просто раздражение, а слепую ярость, которая просыпается в человеке, когда уходит контроль над ситуацией.

— Я вас оставлю, — встаю и шагаю прочь. — Вернусь к детям.

— Она же от тебя залетела, — шепчел Ляля.

— Гордей, — сипит Вера.

Одна подаст на развод, вторая устроит вакханалию с установлением отцовства и громкими криками об алиментах. Я не первый и не последний, кто оказался в такой ситуаци.

Похуй.

Как же мне похуй на все это дерьмище.

Я все еще чувствую стальную хватку смерти на своем рукаве, слышу предсмертные всхрипы отца и вижу в его глазах ужас.

Пусть грызутся. У Ляли отличный оппонент, на которого она может вылить свое недовольство, добиться скандала.

— Гордей.

И сейчас я не различаю, кто именно меня окликнул. Да и однохуйственно, если честно. Выхожу из библиотеки, иду по коридору и на меня чуть не налетает Пастухов жирным бегемотом.

— Вот ты где…

— Пошел нахуй, — рычу я. — Не сейчас, Юра. Не сейчас.

Беглый взгляд на него, и он хватает меня за рукав:

— Куда собрался? — его голос меняется с шутливого на серьезный и строгий.

— Да отъебись ты!

Удивляюсь тому, какая у него теплая и мягкая щека под моим кулаком и как забавно сминается его круглое лицо.

Затем и от него следует четкий удар под дых, от которого я выкашливаю на его рожу брызги слюны.

Я отвечаю ему кулаком в его жирный бок, а после мы хватаем друг друга за грудки и всматриваемся друг другу в глаза.

— Съебал нахуй отсюда.