Книга Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь, страница 97 – Арина Арская

Вина — это требовательное чувство. Вина всегда ждёт прощения, надеется, что грехи отпустят и завтра можно будет проснуться с чистым сердцем.

Но в Арсении сейчас говорит не только вина. В нём говорит сожаление. Любовь. Привязанность. И наконец — горькое, взрослое осознание.

И только сейчас, спустя месяцы после всей этой жестокой круговерти, он может себе позволить заговорить об этом. О том, что совершил. К чему привёл. Что потерял.

И я сама, прижавшись к его тёплой, знакомой груди, понимаю то, что отказывалась признавать все эти месяцы. Я не до конца осознавала всю огромную ценность того, что у нас было. Наша любовь, наша забота, наша ежедневная привязанность — всё это казалось мне само собой разумеющимся. Фоном жизни.

Но безжалостная реальность показала мне: это и было самым главным богатством. Самым тёплым и прочным. И далеко не во всех семьях бывает так, как было когда-то у нас с Арсением.

Нам повезло друг с другом.

Но мы поняли это слишком поздно.

По щекам катятся горячие, солёные, бесшумные слёзы. Я всхлипываю, пряча лицо в его шее.

Он замирает, чувствуя влагу на своей коже. Его руки на моей спине сжимаются чуть сильнее. А потом он медленно, не отпуская, отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо своими тёплыми ладонями.

Большими пальцами, осторожно он смахивает мои слёзы. Его глаза во мраке кажутся бездонными.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — шепчет он, и его голос хрипит от сдерживаемых эмоций.

Я смотрю на него, на эти знакомые до каждой морщинки черты, на губы, сжатые в тонкую, напряжённую линию. Всё внутри переворачивается, болит, ноет и одновременно — поёт от какой-то дикой, запретной надежды.

— Ты сейчас слишком много говоришь, Арсений, — судорожно выдыхаю я, шмыгаю носом, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Голос срывается на шёпот. — Мог бы… мог бы просто поцеловать.

Арсений снова застывает. Даже в скупом свете луны и далёких фонарей я вижу, как широко раскрываются его глаза. Как расширяются зрачки, поглощая весь окружающий мрак. Он шумно, с присвистом, выдыхает, будто его ударили в солнечное сплетение.

Я не отвожу взгляда. Не отступаю. Просто шепчу, едва слышно, чтобы слова унесло шумом прибоя, но чтобы он их уловил:

— Не заставляй меня повторять.

Я целую Полину, и мир сужается до точки

Сейчас для меня существуют только тепло её губ, солёных от слёз и моря.

Это не поцелуй влюблённого, не требование, не попытка что-то вернуть.

Это признание. Капитуляция.

Мои губы касаются её с такой осторожностью, будто она призрачна и вот-вот развеется под моим прикосновением.

Этот поцелуй — тихая гибель. Я запомню этот поцелуй до конца моих дней. Это точка отсчета моих новых мыслей, моих новых бессонных ночей.

Я тону в этом поцелуе, в этом мгновении, и не хочу всплывать.

Всё, что было — мой побег, моя жестокость, слезы Полины, холодные стены лондонского дома, истерики Насти — всё это отступает, стирается шумом прибоя.

Остаётся только она.

Её дыхание, сбившееся, прерывистое. Её пальцы, вцепившиеся в мою майку, будто она тоже боится, что она развеется под новым порывам теплого ветра.

Из меня хлещет такое дикое, неконтролируемое сожаление, что мне самому становится страшно.

Я целую её глубже, отчаяннее, уже не спрашивая разрешения. Я ищу в этом поцелуе прощение, которого не заслуживаю. Ищу путь назад, которого нет.