Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 79 – Арина Арская

Я теряюсь. Пытаюсь спрятать свою неловкость и почему-то нахлынувший стыд за чашкой чая. Сердито отставляю её обратно на столик. Избегаю прямого взгляда сына. Медленно выдыхаю. Закрываю глаза.

— Мам, — снова говорит Аркадий, и я крепко зажмуриваюсь, а после даже сжимаю кулаки на коленях.

Если честно, то я совсем забыла, что такое любить мужчину. Что такое чувствовать когда в груди сердце бьётся часто-часто, когда перехватывает дыхание от одного лишь взгляда.

И когда коленки подгибаются. Со мной этого не было очень-очень давно.

Вчера Герман вновь был моим. Но... это уже была не страсть влюблённости. А лишь... напоминание. Напоминание о том, что мы когда-то были рядом и когда-то любили друг друга. Любили до безумия.

— Зачем ты ведёшь такие разговоры? — сипло спрашиваю я и в отчаянии смотрю на сына.

Аркадий слабо улыбается.

А я в мыслях сама себе признаюсь, что тогда, когда я выгнала Германа, прежде всего... освободилась. И ведь эти несколько лет у меня действительно не было никаких сожалений о том, что мы развелись. О том, что мы перестали быть друг для друга родными людьми.

Мне было приятно обвинять во всём его. В том, что он подлец, изменщик, обманщик. Ведь так было легче. Легче, чем осознать то, что наша любовь... просто остыла.

— Всё, Аркадий, — я встаю и резко шагаю прочь из гостиной. Плед срывается с плеч и падает на пол бархатным комом. — Я думаю, тебе пора домой.

— Мам, — тихо окликает меня сын.

Я резко останавливаюсь в дверях, не оборачиваясь.

— Ты же его правда не любишь?

— Прекрати немедленно! — я уже кричу, разворачиваясь к нему. Моё отражение в огромном зеркале на стене — разгневанная, растрёпанная женщина с горящими щеками. — То, что я его не люблю, не значит, что он не должен быть моим!

Я замолкаю и шумно выдыхаю, осознав, что только что выпалила сокровенную, уродливую правду.

В окна гостиной пробиваются несмелые лучи утреннего солнца. И я вижу, как в них танцуют миллионы пылинок.

— Всё, уходи, — топаю ногой по холодному мрамору и скидываю руку в сторону холла. — Проваливай. И знай, что я с тобой больше не разговариваю, потому что ты меня сильно обидел.

— О, мам, я тебя сейчас обижу ещё больше, — Аркадий с угрозой встаёт и делает шаг в мою сторону.

Как же он сейчас похож на своего отца! И эта схожесть выбешивает меня до приступа низкого, животного рыка.

— Несносный мальчишка! — взвизгиваю я.

Аркадий усмехается и заявляет:

— Тебе, правда, очень давно уже нужен нормальный мужик.

Я аж захлёбываюсь от возмущения, широко распахиваю глаза и с шумом выдыхаю через ноздри.

— Ты как разговариваешь с матерью?!

— Да, — кивает Аркадий и делает ко мне новый шаг. — Тебе нужен такой мужик, который скрутит тебя в бараний рог.

— Да как ты смеешь! — кричу я.

А Аркадий смеётся:

— Да-да, именно такой тебе и нужен! У тебя слишком много нерастраченной энергии, мам.

— Ты весь в отца! — рявкаю я в бессилии и отчаянии перед этим маленьким, выросшим Германом.

Сын кивает и широко улыбается, вскинув руки в стороны:

— Ну естественно! Я же его сын. Во мне его кровь.

— Какой же ты бессовестный! — говорю я и пытаюсь заплакать, чтобы вызвать в сыне жалость и чувство вины.

Но слёзы не идут. Внутри — одна горячая ярость. Я злюсь ещё больше. И во вспышке гнева я с размаху пинаю высокую фарфоровую вазу дизайнерской работы, из которой так живописно торчали засушенные ветки ивы.