Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 73 – Арина Арская

— Пап, может быть, по домам? — предлагает мрачно Аркадий. — Чё нам тут торчать?

— Нам надо побеседовать, — тихо говорю я и замолкаю.

Мне тяжело.

Горло будто схватил холодный спазм. Но я знаю — сейчас важно поговорить с сыном.

Раскрыться. Пояснить свою мотивацию, если она, черт побери, вообще есть. Вывалить на него все эти чертовы эмоции, в которых я сам не могу разобраться.

Гораздо легче было бы схватить Казанову на руки и торопливо сбежать в свою холостяцкую квартиру. Сделать вид, что вчерашнего вечера у Татьяны и сегодняшней страсти с Марго не было.

Вообще. Никогда. было бы проще спрятать голову в песок, так поступают тысячи мужчин.

— О чем поговорить? — спрашивает Аркадий. — О маме?

— В том числе и о маме, — киваю я и закрываю глаза.

Пахнет влажным песком и… собакой. От Казановы исходит стойкий аромат псины. Придется его не один раз помыть.

Между мной и сыном повисает пауза. Я усилием воли ее нарушаю.

— Аркаша… — делаю новый выдох. — Я действительно любил твою маму.

Я открываю глаза и смотрю в его мрачный, бледный профиль.

— Любил сильно. Самозабвенно. И мы были очень счастливы в браке. Дурные, громкие, психованные… но счастливые.

Вижу, как крылья носа Аркадия вздрагивают, как он поджимает губы.

— И я хотел… — продолжаю я, выталкивая из себя слова, — вернуть это счастье. Эту любовь. И эти громкие скандалы, которые бодрили и напоминали, что мы живые и что мы любим. Я хотел, я стремился, я пытался… Но, похоже, я зря надеялся, что можно все вернуть.

Аркадий наконец разворачивает ко мне свое лицо и хмурится. Не говорит ни слова. Лишь слушает.

— Похоже, это конец, — со вздохом продолжаю я, вглядываясь в его темные, мои же глаза. — Нашей истории с твоей мамой. Увы.

Я обреченно пожимаю плечами. В груди вдруг слишком резко, слишком неожиданно нарастает давление.

В горле начинает першить, а в глазах — жечь. Чувствую бесконечную печаль. Тоску по прошлому, которое не вернуть, как и мою безбашенную, яркую молодость.

Не вернуть любовь к Марго. Не вернуть детство моих детей. Все это осталось там, и я должен это признать.

— Я любил твою маму, — повторяю я все тише и чувствую, как по щеке катится слеза и теряется в жестких волосках бороды. — Но… сейчас этой любви нет.

Аркадий молчит, взгляда от моего лица не отводит. Я на секунду пугаюсь, что он увидит во мне не мужскую честность, а слабость и трусость.

Но он тяжело вздыхает и признается:

— Я знаю.

Он медленно кивает.

— Я знаю, что ты любил маму. А теперь — нет. — Он слабо, криво улыбается. — И я знаю, что и мама тебя тоже уже не любит.

Он выдерживает тяжелую паузу и вновь отворачивается к песочнице.

— Все это знают. Все знают, что вы друг друга давно уже не любите. Но никто не готов этого признать.

Казанова у моих ног замер и уткнулся лбом в мое колено. Собачьей душой он чувствует, что мне сейчас непросто. Я опускаю руку к его голове и почесываю его шею. Шерсть запуталась и грязная. Другой рукой смахиваю, вытираю щеку.

— Все это очень грустно, Аркаша, — шепчу.

— Знаешь, папа, — задумчиво произносит мой сын, — и еще кое-что для меня сейчас ясно.

— Что же? — спрашиваю я.

— То, что ты явно влюблен в Татьяну, — усмехается он и вновь смотрит на меня. — Я тебя очень давно таким не видел.

Чувствую, как печаль резко уходит на второй план, и мне становится дико неловко перед сыном.